Книга Голые души, страница 169 – Любовь Левшинова

Это давало возможность побыть героем рядом с независимой Дрейк, только он, несмотря на понимание и заботу, был воспитан отцом и дядей, другим поколением, где единственный вариант панической атаки был после прохождения Чечни или Афганистана. Здесь было что? Наркотики, на которых она сидела год? Не считается.

Крис сам бы себе никогда не признался в таких мыслях, но они были. Эфемерные, неоформленные, стали понятными только сейчас, когда он заглянул за кулисы прошлого Татум.

— Нет, я не умею зашивать себе рваные раны, – не отводя взгляда от глаз Дрейк, произнес Вертинский.

— Почему? – Вопрос был задан лишь для того, чтобы Крис сам осознал свой ответ.

— Потому что обычно зашивают меня.

— Вот именно. – Улыбаясь глазами, Дрейк кивнула Крису, и пазл сложился.

То, что было с Татум раньше, он не считал таким серьезным. Потому что только сейчас начал ее уважать.

Перед ним стояла красивая, сильная, молодая женщина, а он никогда не видел картины целиком.

Парни рядом замолчали, почти не дыша наблюдали за их немым взаимодействием. Крис во все глаза смотрел на Дрейк, будто видел ее впервые.

Ему изначально понравился ее дерзкий, свободолюбивый образ. Было удобно играть именно в эту игру: добиваться внимания трепетной внутри, нежной, острой на язык девчонки. Он не попытался заглянуть дальше. А когда пытался, ему вполне хватило размытых ответов и только первых дверей.

В остальной лабиринт он даже не совался.

Она все это время была рядом с ним, но он даже не замечал. Смотрел, но не видел – маленький белый шрам на брови, на гладкую текстуру которого с трудом ложилась краска, когда Тат подчеркивала их карандашом.

Белые точки ожогов на запястье от сигарет, вечно красноватые и более выпирающие, чем другие, костяшки указательного и большого пальцев из-за ушибов суставов и натертости.

Крис все это видел раньше: обводил пальцами, рассматривал, но наслаждался этим и в целом Дрейк как образом, эстетикой, не заходя дальше, не задавая вопросов, не делая выводов. Его интересовали только ее отношения с Виктором, и сам Крис был эгоистом: тот факт, что Татум общалась с предводителем Якудз, волновал его, потому что и он общался с Татум. Он думал о себе – не о ней.

Он не просил показать старые фотографии, когда Тат упомянула, что в школе была блондинкой, – будто ему и так все было понятно. Не спрашивал и не узнавал, с чего началась ее тяга к контролю, проявляющаяся в определенном количестве ручек в сумке, расписании уборки кровати, обязательном наличии точки в предложении.

Не спрашивал, каково ей было общаться с Люком, проходившим сложную реабилитацию. Не узнавал, сложно ли ей было поддерживать друга в депрессии и что вообще сподвигло ее ввязаться в такую авантюру. Он узнавал об истории Люка и его состоянии, но ни разу не спрашивал про нее.

Татум с лишним не лезла. А Криса устраивало думать о бедном-несчастном себе и, кроме застоявшегося чувства вины, не думать больше вообще ни о чем.

И в тот день, когда Тат отвела его в Эрмитаж и рассказала часть своей истории, Крис наивно, по-детски эгоистично решил, что этого достаточно, чтобы узнать Татум Дрейк.

Это в нем дело – все это время Крис был рядом с Тат, и это его проблема, что наличие Виктора в ее жизни стало для него шоком. Дрейк, по сути, специально ничего не скрывала. Просто не говорила, если не спрашивали.