Книга Голые души, страница 170 – Любовь Левшинова

А он был так погружен в себя, свои проблемы и самомнение, что не видел половину происходящего. И вот сейчас перед ним стоял родной, но при этом абсолютно чужой человек. Со своими травмами, своим прошлым и без обиды во взгляде.

Крис протянул к Тат руку, но осекся и не стал касаться Дрейк без разрешения. Посмотрел на нее внимательно, по-новому и тихо, искренне произнес.

— Прости меня. Я был неправ и сильно облажался, решив, что мне все должны. – Слова давались на удивление легко. Будто теперь он дорос до них. – Я не должен был так с тобой поступать.

Татум резко выдохнула и коротко облизала губы, глотая внутренний трепет. Это было неожиданно. Она посмотрела на Криса: парень говорил от сердца. Затем кивнула в сторону прихожей.

— Пойдем. Надо поговорить.

Крис улыбнулся.

Татум захватила с дивана плед, сделала два шага к двери, но остановилась и задумалась. Развернулась, из-под ног дремлющего Сани вытащила второй плед и пошла на выход под аккомпанемент удивленного молчания Примусов. Крис вышел следом.

Он покорно проследовал за Дрейк на крыльцо, помог ей усесться и оставшимся куском ткани завернуть голые ноги. Сам опустился рядом – не близко и не далеко, как раз на расстоянии для серьезного разговора.

Татум привычным движением подпалила кончик сигареты, протянула Крису пачку, но тот отрицательно помотал головой: хотел с максимальной трезвостью, которая к концу вечеринки появилась только после крепкого удара по роже, воспринимать сказанное Дрейк.

Тат пожала плечами и устремила взгляд вперед. По всему ее существу было понятно, что Татум пришла сюда не оправдываться. Поговорить – возможно, что-то высказать – абсолютно, но оправдываться – никогда.

Потому что в их истории участвовали трое. Но по шкале человечности мудаком оказался только один.

Оба, сидящие в тишине ночи, были рады такому выводу Вертинского. Признание ошибки – уже половина исцеления.

Морозный воздух незаметно облизывал щеки, несмотря на сумеречный штиль: январь выдался бесснежным, колючим, безжалостным. Но Крис чувствовал, что никакая погода не сможет его наказать больше, чем он сам себя.

Он посмотрел на Дрейк. Она это почувствовала, окинула его взглядом, выдохнула дым Вертинскому в лицо и заговорила.

— Я была единственной девчонкой, участвовавшей в драках, – выстраивая в голове хронологию рассказа, начала Татум. – С той и этой стороны. – Она неопределенно махнула рукой с зажатой в ней сигаретой, не вдаваясь в подробности: оба знали, о ком идет речь. – Льстила ли мне такая исключительность? Невероятно. – Дрейк хмыкнула себе под нос. – Я ради этого жила: чтобы быть не такой, как все. Только теперь отдаю бешеные деньги психологу, чтобы снова стать обычной, нормальной и самой банальной. Потому что знаю, к чему эта особенность привела.

В ее улыбке было столько горечи, что Крис еще раз убедился: он ее совершенно не знал. Не спрашивал, кроме их первого раза, откуда у нее темные полосы шрамов на запястье.

В тот вечер это было пустым трепом, а месяцем ранее, когда они нежились в постели и Крис с удовольствием рассматривал тело Дрейк, спросил лишь: «Это чем?» Она пожала плечами и спокойно ответила: «Иголкой».

Тогда он не задавал вопросов: он наслаждался собой, ситуацией, атмосферой, ее присутствием, но не узнавал, что нужно Татум. Даже нежность, которую он выливал на Дрейк тоннами, отчего ей часто было не по себе, была будто ненастоящей – настоящей лишь для него.