Книга Пропасти улиц, страница 139 – Любовь Левшинова

Оба осознанно и бессознательно не касались темы спора, в котором должны были влюбить в себя Маричеву. Крис – потому что задолбался и ему было не до этого, Тат – потому что узнала Еву получше и надеялась спустить все на тормозах.

— Что это?

Крис нахмурился, видя, как Татум припарковалась у гипермаркета. Непонимающе посмотрел на Дрейк, которая деловито отстегивала ремень безопасности.

— Это, Крис, продуктовый магазин. Здесь люди покупают продукты для того, чтобы что-то приготовить дома и съесть, потому что не все питаются дорогим ростбифом и текилой. – Дрейк назидательно кивнула и вышла из машины. – Расслабься, все под контролем, – хихикнула она, видя озадаченное выражение лица Криса. Схватила парня под руку. – Я не собираюсь после выматывающей недели сидеть в ресторане в окружении незнакомых людей и поглощать микроскопические порции, Вертинский. И сомневаюсь, что ты со своими аристократскими, как выяснилось, замашками вынесешь еще один поход в «Макдоналдс». Не понимаю, правда, как у студента в принципе могут быть такие траблы с вредной пищей, но ты не перестаешь удивлять. – Татум патетично взмахнула рукой и поволокла Криса за собой в магазин.

Вертинский закатил глаза.

— Просто мне кажется, что я достаточно травлю себя алкоголем и сигаретами, чтобы добавлять к этому еще и холестериновую картошку. А тут еще ты – консерванты меня точно прикончат.

— При чем тут я?

— Неважно. – Крис прикусил язык.

Определение Татум как вредной привычки врезалось в рефлексы так сильно, что слова выскакивали машинально.

— Ладно. – Дрейк чертыхнулась себе под нос. – Гадство. Сегодня так холодно, что я впервые в жизни радовалась такой гребаной херне, как теплое место в автобусе от чьей-то задницы. – Она закуталась плотнее в куртку и прижалась к Крису, крепче сжимая руку на сгибе его локтя.

— Ух. Может, ты поумеришь градус грязных ругательств? – поморщился Вертинский, но произнес слова без давления, слишком устав для нравоучений.

Тат посмотрела парню в глаза с вызовом.

— Что-то не нравится?

— Дело не в этом. – Он безразлично хмыкнул. Вертинского совершенно не задела претензия в тоне Тат: сейчас он чувствовал себя стариком, втолковывающим простые истины маленькой девочке. Эмоциональная опустошенность не позволяла вступить в конфронтацию, поэтому Крис говорил спокойно. – Ты же такая теплая, Дрейк. Интересная, яркая. Тебе не обязательно что-то кому-то доказывать таким гонором, даже самой себе. Ты и без этого незабываема, уж поверь мне.

Татум резко выдохнула от неожиданных слов, сглотнула. Крис действительно повзрослел за время, что они не виделись. И сейчас как будто видел в Дрейк больше, чем она сама, как малому ребенку объясняя ее же действия. Это раздражало.

А Тат ненавидела быть идиоткой и не знать этого. Она любила осознавать свой идиотизм, чтобы наслаждаться этим.

— Тоже мне, – как-то растерянно, почти обиженно фыркнула Дрейк. – Может, это я настоящая.

Будет он учить ее еще тому, какая она на самом деле! Конечно, Дрейк никогда себе не признается в том, что слишком ранима. Татум с детства была тонко чувствующей натурой, которая могла, только войдя в комнату, понять, какое настроение царит в семье. Она ярко воспринимала эмоции других, любила поэзию, музыку и мечтать. Такие личности обычно становятся художниками или музыкантами, воспринимают мир по-другому. Но Татум быстро поняла, что таких жизнь прожует и выплюнет, поэтому решила выставлять свои слабости напоказ: так никто не поймет, что это слабости, не заденет за живое. Ведь то, что трогает, обычно прячут.