Книга Изменой не считается, страница 38 – Юля Гром

— У него только закончилась операция. Вроде ранение легкое.

— Значит, он живой?! — почти перехожу на крик.

— Ну как бы мертвых не оперируют, — язвительно заявив, разворачивается и уходит.

Прижавшись к холодному металлу лбом, молча глотаю слезы. Словно вынырнув из воды, смогла сделать первый вздох полной грудью.

Жив. Леша жив. Идиоты все напутали.

Через пару часов вижу, как в плотном окружении охраны из больницы выходит Михаил. Мне кажется, что рядом с ним идет Алексей. Или мое воспаленное воображение так хочет увидеть любимого мужчину, что в каждом видит его.

— Леша!!! — ору во все горло, но мои крики теряются в общем шуме. Прыгаю на месте в надежде хоть что-то разглядеть, но с моим невысоким ростом это крайне сложно.

Через секунду кортеж Ермаковых покидает территорию больницы, а мне остается лишь смотреть ему вслед. В полной растерянности возвращаюсь в машину. Нервное напряжение понемногу спадает, меня начинает знобить. Я закрываю глаза, делаю протяжный выдох, сердце начинает биться ровнее.

Алексей живой. Это самое важное. Остальное ерунда. Мне до дрожи хочется его увидеть, обнять, прижаться к горячему телу. Но я же не могу заявиться в дом к Ермаковым или… могу?

— Леш, тебе удобно? — Эмилия помогает мне лечь.

— Все хорошо, — натужно улыбаюсь.

— Может, тебе принести поесть или попить? Чего ты хочешь?

— Чтобы ты уже спать пошла. Мне, конечно, приятно внимание, но ты перебарщиваешь. Меня в руку ранили, а не в ногу. Я и сам до кухни дойду.

— Нет, ты что! Позови — и я приду. Ладно?

— Утром медсестра рану перевяжет. И достаточно.

— Может, надо температуру измерить? — не успокаивается она.

— Сейчас петь начну, если ты не уйдешь.

— Все, все, ухожу. Только не пой.

— Трюф, дружище, ты всю кровать занял. Подвинься, — ложусь удобнее под недовольным взглядом пса. — Не злись. Кто сегодня пулю получил? А? — чешу ему за ухом. — Мне полагается поспать с комфортом.

Хоть ранение и пустяковое, но рана начинает ныть. Спускаться на первый этаж за обезболивающим лень.

— Совсем мы с тобой одни, Трюфель. Вот и Васаби нас бросила, — пес смотрит на меня грустными глазами и кладет морду на живот. — Не понравились мы ей.

Когда здоровье подводит, я чувствую себя особенно одиноким. Вокруг меня всегда много людей, но тоску в душе ничего не заглушает. Я очень люблю брата и отца. Ни разу они ни словом, ни делом не напомнили мне, что я по крови чужой. Но я почему-то себе не позволяю забыть об этом.

Люблю окружать себя людьми. Люблю шумные компании и женщин, но это тоже все суррогат, обезболивающее. Принял — и пару часов тебе хорошо. А причину боли не лечит, и она возвращается с новой силой. Я везде чувствую себя одиноким. Если даже родная мать бросила, за что же посторонним людям любить меня. Эта боль глубоким шрамом пролегла в моем сердце и затягиваться не собирается. Только с Агатой я, пожалуй, впервые в жизни почувствовал себя на своем законном месте.

Нашел такую же неприкаянную одинокую душу. Безумно захотелось ради нее что-то делать, заботиться, оберегать. Хотелось мчаться к ней, бросив все дела. Вдыхать ее дурманящий аромат, сходить с ума от наслаждения. Закрыв глаза, улетаю в ее раздолбанную однушку. Там пахнет шоколадом, тепло и уютно. Мне было там очень хорошо. А теперь пусто. Сам себе удивляюсь. Почему я так быстро прикипел к Агате?