Книга Давай знакомиться, благоверный…, страница 54 – Эллина Наумова

Поливанов снова рассмеялся. Анджела, кажется, неимоверно его забавляла. Но отозвался он серьезно:

— Ты, вероятно, по соседям никогда не бегала. Значит, хорошо живете. Радуйся. Поняла, что у заимствований есть свой этикет? Взяла – отдай не меньше. Но и не больше, иначе сочтут надменной. Теперь не опростоволосишься, если что. Еще один повод радоваться. А торт нести не стоит, ни куском, ни тем более целый. Ты его не просила, тебя угостили.

— Да, но получается, что угостили в благодарность за луковицы. И, вернув их, обременили этим угощением.

— Ну, так уж педантично подходить к человеческим взаимоотношениям нельзя. Соседка у тебя добрая, ответственная, крепко воспитанная, похоже, знававшей нужду бабушкой. Если уж так беспокоит ситуация, угости ее конфеткой при встрече.

— Почему бабушкой? Она сирота? – простодушно ужаснулась Анджела, восприняв как должное его осведомленность в тяготах соседки.

— Надеюсь, родители девушки живы, – осторожно предположил Поливанов. – В любом случае тебе лучше знать. А с бабушкой все просто. Кодекс взаимовыручки формировался бедностью. Картофелинами и морковками поштучно до зарплаты. Или до продуктовой карточки. Дала кому-то, не принесли на следующий день, свои остались без ужина. На войну похоже? Или сразу после? Значит, о старушке речь, она помнит.

— Так просто? – недоверчиво спросила Анджела.

— Да. Не обижайся, ладно? Ты гордая. Не хочешь никого унижать, но боишься, что унизят тебя. Учти, твоя соседка тоже гордая, хоть и просит луковицу, – закончил Станислав. И посмотрел на нее бестолково-влюбленными глазами. В них стояли изумление и восторг – чистые, не замутненные как мольбой о жалости, так и клятвой победить. И девушка интуитивно оценила этот уникальный для двадцатилетнего парня взгляд.

Они учились в разных группах, встречались на лекциях и нечастых мероприятиях, предполагающих общий сбор. Но мальчик, один из всего-то пяти на курсе, пользовался каждой минутой, чтобы встать или сесть рядом и говорить обо всем. Он ждал ее после занятий и провожал до метро. Тайно засовывал астры в рюкзак. Зависть девчонок сгущалась, едко клубилась вокруг Анджелы, но, к отчаянию источавшего «болота», не мешала ей видеть и дышать. Она вообще не догадывалась о том, что ей завидуют. Чему? Исчезновению из ее жизни Ивана? Про него никто не знал. Необыкновенному взгляду Станислава? Так он не столько радовал, сколько изводил. Почему-то возникало стойкое желание нагрубить Поливанову. Будет все то же обожание в честном взоре? Тогда нахамить, оскорбить, заставить его глаза выражать разочарование. «Кажется, я понимаю Марианну, – с тоской думала Анджела. – Утомительно не отвечать человеку на сильное чувство. Будто ты мелкое убожество, раз не можешь испытывать такое же».

Она уже собиралась рассказать ему про неудачу с актером и попросить оставить ее во тьме и тиши страданий. Но Станислав вдруг перестал болтать о своих армейских злоключениях, Серебряном веке русской литературы и истории университета. Ведомый каким-то наитием парень заговорил о своей семье. Родители – инженеры в «почтовых ящиках», оставшиеся не у дел. Отец вынужден был устроиться кладовщиком, но месяцами ждал зарплату. А у мамы не получалось челночить, дикарские рыночные нравы замордовывали до безумия. И она стоически учила роль «жалкой домохозяйки в панельной трешке». Сын искал любую ночную работу, пока безуспешно. «Но все это обычные житейские трудности, преодолеем, – улыбался он. – Ты оглянись, вслушайся. Какие перспективы, какая осень, какой вечер».