Книга Давай знакомиться, благоверный…, страница 55 – Эллина Наумова

Анджела вняла сумбурному призыву и наполнилась умеренным оптимизмом. А утром соорудила из двух половинок батона, масла, ветчины и сыра гигантский бутерброд. Налила в термос сладкого чая. И после лекции сама позвала Станислава гулять, чем едва не обеспечила его ранним инфарктом. Цель была святая – накормить.

— Что ты, спасибо, я не голоден, – отказался было он.

— Я тоже. Но родители грозятся упечь меня на год в какой-то санаторий, если быстро, очень быстро, заметь, не наберу вес. Твердят, что здоровье важнее учебы. А я не могу есть в столовой. Не могу на скамейке или в коридоре одна. И при маме дома не могу. Только с тобой буду понемножку за интересным разговором. Выручай, если друг!

— Но это же невозможно осилить.

— Разве? А мой папа утверждает, что я должна. Стас, пожалуйста, уноси остатки и делай с ними что хочешь. Создай мне иллюзию, будто я все это употребила и толстею. А то единственный выход – самой проситься в лечебное учреждение. Пусть внутривенно глюкозой пичкают.

Грядущий акт сдачи на милость каких-то диетологов, а то и психиатров заставил влюбленного измениться в лице и решительно остановиться:

— Где расположимся?

— К выбору места подойдем творчески, – обрадовалась Анджела и легко взяла его под руку.

Отныне Поливанову не возбранялось смотреть на нее как угодно. Она помогала человеку в трудных обстоятельствах, а не заманивала куском мужчину. Ей ничего не было нужно от него, лишь бы ел и относил что-то родителям. Сначала это была всегда остававшаяся половина батона с начинкой. Потом девушка начала заворачивать в фольгу жареные окорочка или рыбу, дескать, мама старается, боится, что ей надоест жевать одно и то же. А затем дошло и до конфет с пирожными. Сама Анджела, как ни отвращала ее любая пища, вынуждена была поклевывать со Станиславом. Чтобы не принял их странные обеды за благотворительность. И постепенно щеки ее округлились и зарумянились, а кости чуть укутались в невесомый жирок. После еды обоих тянуло пошляться по городу. В выходные тоже встречались и гуляли. Оба много читали, были способны к языкам и могли не умолкать часами. Им становилось все интереснее и легче вместе. Но вмешался Михаил. Приехал к другу на дачу, отправился бродить, увидел Анджелу на веранде, жадно полюбовался издалека. Потом распахнул калитку, представился и ухитрился выпросить номер телефона.

В глазах Поливанова отражалась непобедимо аристократичная, идеально красивая, облаченная в какой-то шелковый водопад девушка. Если бы Анджела относилась к себе без юмора, ее вдохновил бы такой образ. Заставил трудиться, чтобы соответствовать и не разочаровывать Станислава. А зеркала Литиванова показывали ее такой, какой она сама себя знала, – шероховатость от ветрянки на щеке, незавитая челка, джинсики, кедики. И в ней клокотало ощущение свободы – тридцатипятилетний мужчина любил ее реальную, а не выдуманную. Пунктик возник неспроста: Анджела не осмеливалась смотреть в душу Ивану. Только однажды мельком заглянула и рухнула в пустоту, где ее не существовало. Жутко было. А метаться под двумя разными осмысленными взглядами всего лишь неприятно. Надо было выбирать. И она радостно кинулась к Мишеньке.

Отвергнутый студент горестно вопрошал: «Чем я плох?» Осчастливленный бизнесмен скромно любопытствовал: «Почему я, а не ровесник?» И Анджела каждому рассказала, что увидела в глазах обоих. Ни один не сказал, мол, девочка, я отойду покурить навсегда, а ты запишись к доктору, еще не поздно, вылечит. Нет, и Поливанов, и Литиванов азартно откликались на ее речи своими. Часами обогащали видения фантазерки деталями и красками устно и в письмах. Защищали свое право видеть ее такой, а не другой. Это было естественно для всех троих. Это была любовь.