Книга Там, где поют соловьи, страница 41 – Елена Чумакова

Как-то в начале зимы приехал, деньги привез, а Анна Сластунова и говорит:

— Покрестить девочку надоть, имя, как положено, дать.

И, правда, думаю, пора. Окрестили Ольгой, в память о матери. Сластуновы воспреемниками были. За метрикой, батюшка сказал, опосля приходите, когда выправят да печать привезут. Через неделю зашел в храм, а батюшка говорит: «Воспреемники забрали, сказывали, по твоей просьбе». Как вдругорядь навестить тебя поехал, спросил про бумажку эту. Анна ответила:

— Пусть документ будет при ребенке, мало ли какой случай. Опосля вместе с Олюшкой заберете.

Мне и невдомек, что они замыслили. Как-то, по весне уж, приезжаю с деньгами, а ты ползать начала. Я к тебе, а ты в рев да от меня. Дмитрий Сластунов тебя на руки подхватил, а ты и лопочешь: «па-па-па». Сердце у меня защемило, понял, что забирать тебя пора от чужих людей. Говорю Анне:

— Все, собирай вещички, увожу дочку.

А она в ответ:

— Погодить недельку надо-ть. Зубки у Олюшки режутся, нельзя об эту пору ребятенка от груди отнимать. Через недельку за ней приезжай.

Я, дурак, поверил, послушался. Вдругорядь приезжаю, а изба-то опустела. Замок на дверях, ставни закрыты. Я к уряднику, соседей спрашивать. Никто ничего. Ночью исчезли. Только и зацепок, что скотину накануне дешево продали. Дык скотина – тварь бессловесная, что расскажет? Филера в самой Уфе наняли, а… все без толку, как в воду канули. А они, вишь, аж в Америку убежали и имена поменяли, паспорта фальшивые выправили, где ж их найти!

Агата заметила, как дрожат руки старика, накрыла их своими руками, вытерла влажную дорожку между морщинок на щеке.

— Не плачьте… отец. Все хорошо. Вот же я, нашлась, живая-здоровая!

— Слава Богу, слава Богу… Теперь и помирать можно, все выросли, все при мне. Еще вот замуж вас с Дашей выдать за хороших людей… Ты прости меня, дочка! Не только за то винюсь, что похитителям своими руками тебя отдал, а за то, что не хотел твоего появления на свет. Не обрадовался твоему рождению, как другим детям. Ни капельки тебе отцовской любви не досталось. Вот в чем тяжкая моя вина. Может, потому тебя Бог и отобрал у меня. Вот какой грех камнем на моей душе… Прости.

— Как это у русских говорят? Бог простит.

Агата убрала руки, отвернулась к окну. Ей вдруг стал неприятен этот разговор. Вспомнилось, как любил ее неродной отец.

Во дворе залаяла собака, скрипнули ворота. В сенях послышались веселые голоса. Агата поспешила встать, выйти навстречу сестрам. А те, румяные с морозца, разматывали платки, отряхивали снег с валенок. На лавке стояли три корзины, доверху наполненные снедью: тут и душистый окорок, и бутылки французского вина, и головка сыра, и чего-то еще, завернутое в плотную серую бумагу. Агата едва дотащила одну из корзин до кухни, бухнула на стол.

— А-а, вы уж познакомились? Разобрались промеж собой? Чего смурные такие? – скороговоркой выпалила Паня. – Налей-ка нам, сестренка, горячего чаю. Страсть как замерзли!

Агата взялась неумело раскочегаривать самовар, хлопотать, собирая стол к чаепитию. Нюта подсказывала гостье, где найти чашки-ложки и прочую утварь. Пока шумно, суматошно усаживались, настроение у Агаты наладилось, и Степан Фролович повеселел. Хорошо морозным зимним днем сидеть в теплой чистенькой кухне, баловаться чайком в кругу своих домашних. Такое удовольствие Агата узнала впервые.