Книга Там, где поют соловьи, страница 42 – Елена Чумакова

Ближе к вечеру собралась родня: сестры, племянники, зятья. Пришел и ее вчерашний провожатый Степан со своей Горгоной-Клавдией. По дому бегали дети. У Агаты голова шла кругом. Она отчаялась запомнить все имена, и кто кому кем приходится!

Первые дни Агата жила как в угаре, на нее обрушилось внимание всей родни. Сестры задарили подарками, племянники несли свои рисунки, поделки, все старались угодить, порадовать. А тут и масленичная неделя пришла. Что ни день, то развлечения: ярмарка, катания на тройке да с Сокольей горы на санках – вот где веселье! Горы блинов – с медом, сметаной, икрой. Привыкшая к одиночеству, Агата устала от этой карусели.

Но через несколько дней интерес к ее персоне поутих. Жизнь семьи вернулась в привычное русло. Вновь центром притяжения, всеобщей заботы и внимания стал отец. Агате в семейной иерархии досталась роль наблюдателя. Она получила возможность, сидя где-нибудь в сторонке, присмотреться к новой родне.

Февраль 1910 года, Бирск

Степан Фролович относился к тем немногочисленным старикам, которые даже в очень почтенном возрасте сохраняют ясность и остроту ума, вкус к жизни, интерес к собеседнику. Агате нравилось оставаться с отцом наедине, сидеть рядышком, занимаясь рукоделием или листая книгу. А он тем временем, вооружившись лупой, прочитывал газеты от первого абзаца до последнего, ворчливо комментируя каждую заметку. Разговоры текли ручейком, переливаясь с одной темы на другую, и скоро они многое знали о жизни друг друга.

— Знаешь, дочка, – говорил Степан Фролович Агате, – вроде, лет мне немало, и жизнь прожита долгая, а по-настоящему жил я всего шестнадцать годков, пока жива была моя Олюшка. А всё остальное не жизнь, а так… маята. С Олюшкой и работа, и забота – всё было в радость, всё имело смысл. Я, как один-то остался, выть волком хотел! Купить штоф первака, пойти на Соколки, на самую кручу, выпить всё до донышка, да и сигануть вниз. Только вы, дети, меня и удержали. Как вспомню глаза… ох, как смотрели! Да как Нюта с хозяйством из сил выбивается, как Тимоша в кузнице старается, ты, крошечная совсем, без мамки осталась… Думал, что ж с вами-то станет, ежели я слабину дам? Так и пережил самое-то трудное время. А потом жизнь в колею вошла и покатилась, день за днем. Вперед не загадывал, жил сегодняшними заботами. День прошел, все живы-здоровы, сыты, вот и ладно, и слава тебе, Господи.

— А новую хозяйку в дом, папа, найти не думали?

— Да кто ж за старика, да с такой оравой ребятишек пойдет? Разве что сумасшедшая какая… Нет, об этом я не думал. Да не до того мне было. Надо было детей каждого на свою дорожку вывести. Выучить, определить, чтобы не пропали вы в этой жизни, чтобы не затоптали вас, не выкинули на обочину. Жизнь-то она штука жестокая.

Ну, слава Богу, вырастил, на ноги всех поставил, успел… Теперь вот и ты нашлась, душа моя успокоилась. И помирать не страшно, перед Олюшкой предстать не совестно… Так ведь не хочется помирать-то, вот какая закавыка! Жизнь-то больно хорошая пошла! Хошь ешь, хошь спи, хошь на завалинке сиди. Внуки, опять-таки, радуют.

— Живите, папа, долго, в добром здравии.

— А! Что мне сделается, в сухом-то месте… Сижу день-деньской как пенек.

Агата рассмеялась его словам. Степан Фролович лукаво улыбнулся в ответ. Хорошо им было вот так сидеть рядышком, рассуждать о былом да слушать друг друга.