Книга Клинок трех царств, страница 96 – Елизавета Дворецкая

Но Асмунд, двадцать пять лет его знавший, по непроницаемым глазам своего зятя угадывал: тот уже знает больше, чем говорит.

* * *

— Что за чудеса у нас завелись?

— Что именно видится тебе чудесным, моя госпожа? – Мистина подошел к Эльге, вставшей ему навстречу, и поцеловал в висок.

— Бабу удавили бесы, но перед тем она успела повиниться! – Эльга смотрела на Мистину строгим взглядом, но за строгостью пряталась явная тревога. – Это же не он… не Альв?

— Нет. У бабы была сломана шея, когда он ее нашел.

— Ох! – Эльга прижала пальцы ко рту. – Это кто же?

— Не иначе как бес Ортомидий, – серьезно ответил Мистина.

— На торгу разиням заливай! Но как же она тогда винилась? Со сломанной шеей?

— Это дело нужно похоронить поскорее, вместе с бабкой, чтобы больше болтовни об этом не было. Бабка повинилась – и добро на том^[69]. – Мистина развел руками.

— Так ты сам все придумал? Но кто же тогда ее упокоил?

— Не знаю. Альв сказал, свернули шею бабе чисто, умело, побоев больше никаких. Боюсь, как бы Красен не проведал. Кого удавили, а кому шею свернули – он отличит, не дитя. Только и надежды, что его сыновнее почтение удержит, осматривать не будет. Я туда первыми Забироху с Улеей послал, чтобы тело обмыли и одели, а другие чтоб ее не трогали.

— Но почему ты хочешь это скрыть? – Эльга заглянула ему в глаза, не понимая, с чего Мистина так решительно гасит все замятню. – Это ради… Гримкеля? Чтобы его вдову не мурыжили и имя его честное не трепали?

Мистина глубоко вздохнул и прошелся по избе – таким же неслышным, как у рыси, шагом, не отяжелевшим с годами.

— Был бы Гримкель жив, он бы свою ораву бесячью придержал бы… Но не только ради него. Вот еще что есть.

Подойдя к Эльге, Мистина вынул из угорской сумочки на поясе что-то маленькое и положил ей на колени.

— Это что? – Эльга взяла в руки два кусочка светлого серебра.

— У бабки нашли, в горшке было зарыто. Сверху лежало. Об этом никто не знает, кроме Альва и меня.

Эльга повертела кусочки, пытаясь понять, чего в них такого особенного. Мистина подсел к ней и сложил кусочки вместе, так что они образовали серебряный кружок из двух неровных частей.

— Видишь – крест? Вот еще кресты. А это надпись. Вот эти знаки – «ОДДО». А тут, на другой стороне – «Колониа».

— Что сие значит? – Эльга подняла взгляд к его серым глазам.

— «Оддо» – Оттон. «Колонь»^[70] – город, где сии денарии бьют.

— А ты откуда знаешь?

— Тови показывал, он разобрал. Говорит, от немцев научился по-латински читать, пока им хазарские речи на воске чертил, но понимает мало что.

— А откуда у Оттона серебро? – Эльга нахмурилась. – Из нашего свои шеляги бьет?

Под «нашим» серебром Эльга имела в виду сарацинские дирхемы, в великом множестве привозимые на Русь в обмен на меха и отправляемые дальше на север и запад.

— Нет, у Оттона теперь свое серебро есть. В горах нашли. Немцы и рассказали, как у меня были. Его еще мало, только начали добывать, но если там залежи хорошие, как у чехов, то скоро наше серебро им будет без надобности.

Эльга посмотрела на денарий в своей руке – первый вестник этих грядущих перемен.

— Но вот это уже здесь! И это значит…

— Сие серебро – бабке плата. Не бес же Ортомидий ей платил! Ему бы она сама скорее заплатила.

— За жаб плата? За чары?

— Ну да. От того ётунова гада, кому те жабы были нужны.