Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 122 – Татьяна Соломатина

— С чего бы? – попытался отшутиться Георгий.

— С того, что такой ты человек. У тебя или всё очень правильно, или всё очень неправильно. Середины нет. Это Иван Ильич бритву Оккама острой держит.

— Какую бритву?

— Да так. Один монах-францисканец заточил. Её только правильные не затупят. Иван Ильич – правильный. А ты – всего лишь хороший. Тебе, чтобы оставаться в хороших, семья нужна. Иначе ты станешь неправильным и плохим.

— А Иван, значит, и без семьи не будет неправильным?

— Ага! – княгиня кивнула без объяснений, выдохнула дым, прищурилась.

— Да я-то чего сразу неправильный? Она ж всё кобенится!

— Если бы Матрёна не кобенилась, как ты изволишь выражаться, то и нужна бы тебе не была. Такое это нормальное мужское. И потом: она вовсе не кобенится. Если кто тут и кобенится – ты, и никто другой. Иди и расскажи ей всё. Без гордыни. Без ёрничанья самоуничижительного. Нормально расскажи.

— Не нужен я ей! – в голосе Георгия зазвучала стальная упёртость.

— Ты меня на тон не бери. И Матрёну не бери. Она бронированная – отскочишь!

— Она сама сказала: «Ещё хуже – калека».

— Что?!

— Калека для неё хужее мёртвого. Она сама высказалась, когда с женой Матвея…

— Ой, болван! Она ж не для того! Просто Матрёна, как и я, не умеет в эти разговоры… Не всем такой дар дан. Зато взамен щедрее насыпано.

— А ещё я пил, – в пол пробубнил Георгий.

— Ты правда такой дурак или прикидываешься?

— А ну как она согласится? Ивана обижу…

— Это да, это причина! Тогда конечно! Тогда не иди и не проси. Если друга можно обидеть. И правильно! – Георгий не сразу приметил, что Вера Игнатьевна иронизирует. – Заведёте с Иваном Ильичом совместное хозяйство! Только ты учти, он не сахар!.. Я с кем сейчас так долго про Ивана Ильича объяснялась, а?! Бегом Матрёне предложение делать! В атаку! Короткими перебежками!

В сестринской Матрёна Ивановна пила чай, когда без стука вошёл Георгий. Она тут же приняла вид чопорный, надменный. Георгий закрыл дверь, откашлялся.

— Чего изволите, Георгий Романович? – холодно поинтересовалась Матрёна.

Георгий никак не мог придумать, как начать простой честный рассказ. Казалось бы, чего уж проще! Действительно: чем проще, тем лучше! Потому взялся распускать ремень на штанах. Притом у него было такое зверское выражение лица, какое бывает у любого нормального мужика, совершающего очевиднейшую нелепицу. Распустив ремень, он принялся за пуговицы.

Матрёна вскочила, фыркнув. Нет, она повидала на своём веку, да и Георгий был не из таковских. Сработал скорее эффект неожиданности. Попятившись, она проговорила:

— Ты что это здесь?! Ты!.. Ты тут свой… Ты тут спрячь свой… Сысой свой! Видала я и почище!

Она выдала нервный смешок и зажмурилась. Но дальнейшее превзошло все её ожидания.

— Товар лицом, так сказать, – деревянным голосом промолвил Георгий.

Матрёна приоткрыла один глаз. Следом немедленно широко распахнула оба, ахнув.

Перед ней стоял Георгий, спустивший порты до пола. Он сверлил Матрёну взглядом молча. Нет, не было ни ужаса, ни омерзения. Жалости тоже не было. Ничего такого, чего он опасался. Пауза затягивалась. Вдруг Матрёна разлилась добродушнейшим смехом. Так смеётся человек, которого по-доброму разыграли, а он и купился, дал маху.

— Я-то, дура старая, подумала, что ты мне тут хозяйством решил похваляться! Или акт какой надо мной насильственно учинить! – хохотала она, утирая слёзы.