Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 123 – Татьяна Соломатина

— Вот уж и правда дура. И никакая ты не старая! – добродушно проворчал Георгий. – Я для наглядности, чтобы без долгих слов.

— Чего ж сразу не сказал? Штаны-то надень!

— Да я коротких слов про это найти не мог, – ответил Георгий, приводя в порядок туалет. – Не люблю я, знаешь, этих жалостливых историй. Не поймёшь же потом, на тебя баба повелась или на жалость.

— На тебя, на тебя! Сейчас вот ещё и на мужество твоё повелась!

— Так ты что же? Ты, я так понимаю, не нет? Ты скорее – да?

— Конечно да!

— Так чего обниматься не идёшь?

— Засупонься по-людски – и приду!

Она снова рассмеялась, и Георгий отметил, как она молода, хороша, как неожиданно смешлива. Кто бы мог ожидать!

— Так что? Честным пирком да за свадебку?

— Чаю сперва выпьем, там посмотрим. Я отлучалась недавно. За марьяжным раскладом. И молебен заказала. Не у гадалки, после.

— Я сообразил. Я сообразительный.

— Болван ты деревянный! Ой!.. Я не то!..

Она действительно ляпнула просто так, сгоряча, не имея в виду протезы. И такие у неё стали перепуганные глаза, какие бывают только у любящего человека, когда он невольно нанёс рану любимому.

Георгий рассмеялся, да так заразительно, что Матрёна подхватила. Они обнялись и простояли так очень долго. Может быть, вечность. Может быть, всего минуту. Это было таинство взаимной любви, в которой есть всё: и страсть, и нежность, и женственность, и мужество.

И Бог. Он рождается вновь и вновь в каждой любви.

Не в слове «любовь». Не в разговорах о любви.

В любви.

А дети иногда рождаются всего лишь от слияния половых клеток, мужской и женской. Но даже тогда они рождаются, чтобы найти любовь.

Вера Игнатьевна сочинила тьму чёртовых хайку, пока направлялась по адресу. Под мышкой у неё был конверт, принесённый Георгием. Она даже сочинила хайку про то, что пора покончить с хайку. Ей просто очень не хотелось выйти из себя, исполняя то, что она должна была исполнить как можно скорее. Ей и в голову не приходило, что она сегодня как-то особенно обидела младшего Белозерского. Уж точно не более обыкновенного. «К чёрту бы младшего Белозерского! И старшего Белозерского к чёрту! Старшего, может быть, даже к дьяволу! Младший – дурак, а старший – подлец! Фу, княгиня! Вы же так не думаете. За вас говорит гнев».

В Александре Николаевиче же клокотала простецкая мальчишеская обида. Никак он не мог в себе это обуять, хотя и понимал, что глупо, глупо пребывать в этой своей детской обиде. Он зашёл в ординаторскую. У зеркала стояла Ася. Он отметил, как она хороша сегодня. Как идёт ей форма сестры милосердия. Вспомнил, что собирался её пригласить куда-нибудь, и даже пытался. И всё никак не случалось. А сегодня как раз подходящий случай.

— Я как раз вас дожидаюсь, Александр Николаевич!

Ася была возбуждена, глаза блестели. Она в последнее время стала очень… живоглазая. Расцветает, не иначе. Раньше всё больше путливая была. Страданий переносить не могла. Винила себя во многом. И в чём не была виновата, и уж конечно, в том, в чём виновата была.

— Добрый вечер, Анна Львовна! Вы дежурите? Я как вас увидел, вспомнил, что не раз уже вам задолжал.

— Вы только и помните обо мне, как видите! – засмеялась Ася.

Она выглядела и счастливой, и несчастливой одновременно. Не то, чтобы наигранность, – напротив. Пугающая искренность взаимоисключающих состояний. Как будто человеку больно, и это приносит ему радость. Ну уж Ася-то далека от подобных изысков!