Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 173 – Татьяна Соломатина

— Потапов! Титулярный советник! Осмелюсь узнать, служить изволите?

— Доктор Белозерский! – отрапортовал Александр Николаевич, приходя в какую-то нелепую весёлость.

Неожиданно Концевич, лицо которого с момента прихода в трактир было безмерно презрительным, смягчился и стал похож на вполне добродушного человека. Обратился к пьянице будто бы с состраданием:

— Фрол Никитич, шёл бы ты домой, а? Супруга твоя из сил выбивается, а ты здесь торчишь.

Широким, размашистым театральным жестом Фрол Никитич Потапов (вовсе не комедийный персонаж) отмахнулся от Концевича и снова воззвал к Белозерскому:

— Стало быть, тоже доктор. Осмелюсь ли, милостивый государь мой, обратиться к вам с разговором приличным? Опытность моя отличает в вас человека душевного и, в отличие от некоторых, – он презрительно зыркнул на Концевича, – небезразличного! Супруга моя…

Дмитрий Петрович дал Потапову рубль. Несмотря на только что обозначенное презрение, Фрол Никитич рубль принял. Это удивило Белозерского, который всё никак не мог поверить в реальность происходящего. Почему-то подумалось, что Достоевский – вылитая комедия дель арте, а комедия дель арте – вылитый Достоевский. И чтобы понять реальность, надо в ней пожить, тогда и книги оживут. И только те книги живы, что написаны прожившими, оставшимися в живых… Ерунда всякая крутилась.

Принесли графин водки, Белозерский немедленно опрокинул стопку. Закусил поданным груздем. Фрол Никитич жадно уставился на графин.

— Не наливай ему, – предупредил Концевич.

Не поблагодарив Дмитрия Петровича за рубль, Фрол Никитич, сглотнув слюну и патетически воздев руки, снова-здорово обратился к Белозерскому:

— Бедность не порок, это истина! Знаю я, что и пьянство не добродетель, и это тем паче. Но нищета, милостивый государь, нищета – порок-с! В бедности ещё можно сохранить благородство, в нищете же – никогда и никто! И отсюда питейное!

— Иди, иди, философ, – строго окоротил Концевич. – Хочешь, детям рубль отнести, а хочешь – выпить закажи. Твой выбор. Только отлепись, бога ради!

Титулярный советник Потапов махнул на Дмитрия Петровича рукой, как будто разгребая муть перед глазами, нетвёрдо встал и пошёл на выход. Но у самой двери резко развернулся и ринулся к свободному столику, вопя с таким отчаянием, будто пропивает состояние:

— Половой!

— Понятно. Что и требовалось доказать, – пробормотал Концевич.

Белозерский налил себе и товарищу. И так прежде неприлично поступил, употребив в одну харю, из-за какой-то навалившейся оглушённости. Будто река сознания, до того текшая широко и привольно, вдруг сделала резкий поворот в извилистое тесное русло, и всё забурлило, полетело кувырком.

Чокнулись, опрокинули. Белозерский захрустел груздем. Концевич так и не утратил своей брезгливости и к закуске не притронулся. И, надо сказать, завидовали Белозерскому, и другому «настоящему русскому барину», с которым он здесь уже бывал^[74]. Лихо у них это выходило. Грузди Дмитрий Петрович любил. Но не здесь же! Не так же!

— Потапов, сосед наш. Это ты с его падчерицей знакомство сегодня свёл. Добрейшей души человек, но слаб. Посему от его добрейшей души страдают супруга и детишки. Нужна такая добрейшая душа? – Концевич пристально вгляделся в Белозерского.

Александр Николаевич по-воловьи мотнул головой. Этот жест никак нельзя было принять за ответ. Ни за положительный, ни за отрицательный.