Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 184 – Татьяна Соломатина

Концевич боялся и угрожал одновременно. Впрочем, чаще всего оно именно так и бывает.

— Ей-богу, пойду и сдам! Вас и сдам, Дмитрий Петрович! И то, что вы и в покушении…

— Так и вы, Владимир Сергеевич! Пусть и не знали, на кого, пусть и против были, что запротоколировано на собрании. Да только что с того профессору Хохлову, дай бог его племяннице здоровья! Как она?

Кравченко отступил от Концевича и со всего маху долбанул по стене в дюйме от скулы Дмитрия Петровича. Тот сперва зажмурился со страху, а после и вовсе обнаглел:

— Но даже если и этот позор вы перенесёте, то как быть с вашей невестой? Она-то как?

— Как же я купился на этот ваш социально-демократический катехизис-то, а?! – вдруг успокоившись, усмехнулся Владимир Сергеевич. Достал портсигар, закурил.

— Так мы из обиженных и состоим, Владимир Сергеевич. У кого честь отобрали. У кого – брата. У кого и последний кусок хлеба, – Концевич тоже закурил. – Для того и создана партия, чтобы восстанавливать справедливость. Чтобы…

— Оставьте! – брезгливо окоротил Владимир Сергеевич. – Грош цена всем вашим словам. Может, и правда попадаются идейные дураки вроде меня, которых вы на мелкое, личное заманиваете, а потом шантажируете! Средства, знаете ли, тоже имеют значение и целей не оправдывают. Тем более ваши личные цели жалки и ничтожны. Вы только денежки стрижёте. Вам, пожалуй, за мою «увязку»… – снова усмехнувшись, он пристально посмотрел на Концевича. – Чего вам-то, Концевич, в этой партии?! Давно интересовало.

— Мне из бедности вырваться и положение занять, Владимир Сергеевич, честным служением царю и Отечеству никак не удастся. Кончу нищим докторишкой, спившимся или того хуже – подсевшим на казённый морфий. А я жить хочу, и жить хорошо! Такое вот странное, жалкое и ничтожное желание, не правда ли? К тому же отчего вы не верите, что я искренне хочу народу лучшей доли? Я не бесчувственная рептилия, как вы обо мне полагаете. Я всего лишь человек, который ищет, где лучше. Средства, доктор Кравченко, действительно не имеют значения. Тут вы правы. Важна только ситуация. Одну мы уже упустили. Не вышло в пятом году. А так-то удобно было! И тебе война, и недовольных тьма, и пролетариат обижен, и крестьянство. Тут Витте, шельма, вбрасывает манифест: свобода слова, свобода совести… Вы в курсе. Хитрый шаг!

— Умный шаг. Умный и своевременный. Можно как угодно относиться к Витте…

— Перестаньте, Владимир Сергеевич! Вы же неглупый человек! – Дмитрий Петрович сейчас был искренен. – Шаг этот век уже никак не шагнём, стоим на одной ноге, другую занеся. Так что ход был хитрый. К Витте я отношусь хорошо, к слову. Восхищаюсь! Экая лиса! Думу вбросил народу русскому и примкнувшей интеллигенции. Ну что ж. Надо лишь набраться терпения. Народ часто бывает недоволен. Точнее сказать, народ никогда не бывает доволен. А там уж как создастся ситуация, так уж и скинут этого немощного императора.

— И что? – устало полюбопытствовал Владимир Сергеевич.

— И я или в новом мире стану персоной, стоявшей у истоков, или же рвану в старый мир, желательно в Швейцарию. Где завёл счётец малый и крохотно его пополняю.

— Я имел в виду, что со страной, что с народом, – горько усмехнулся Кравченко.

Концевич пожал плечами:

— Посмотрим… Я с вами, Владимир Сергеевич, совершенно честен, как видите. Вы мне нравитесь. Я учусь у вас медицине, этого тоже никто не отменял. Видит бог, в которого я, впрочем, не верю, но верите вы – я со своей стороны сделаю всё, что в моих силах, чтобы вас не трогали. Это же вроде как в полиции: завели досье, положили на полку, пусть лежит. Про него и забыть могут. Но могут и вспомнить. Вы делу нашей партии вряд ли нужны, поскольку вы, повторюсь, слишком порядочный человек. Революции подобные чистоплюи без нужды. Гальюн не вычистить, не запачкав белых перчаток.