Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 221 – Татьяна Соломатина

«Его бы отец вмиг понял. А он – щенок! Или даже не щенок. Аскляпий, хоть и щенок, а доведись – уже помогал бы Ивану Ильичу трупы прятать, тьфу-тьфу-тьфу! Вот и Фрол Никитич в каком-то смысле тоже мужчина. Убогий, конечно, потому как взялся, да не вынес! Однако же взялся!»

Зря Вера считала господина Потапова неспособным на убийство. Он оказался способным на убийство. Он убил себя. И потому что совесть мучила. И чтобы окончательно отвести любые подозрения от падчерицы. Признание есть. Подозреваемый повесился в камере предварительного содержания на собственном ремне. Кого наказывать за халатность? А того, кто обязан наказывать за халатность. К тому же Андрей Прокофьевич какой ни есть, а тоже мужчина. Он сразу понял, для чего Потапов ремень просит. Дал ему возможность хотя бы уйти мужчиной. Избавить падчерицу не то что от подозрений, а даже от лишних вопросов. Признали бы её убийцей матери, тоже ничего бы не было – дитя. С той лишь разницей, что её ожидал бы приют для малолетних преступников. И клеймо навсегда.

«Белозерский действительно этого всего не понимает, чистоплюй чёртов! Аборты делать – это в него поместилось. А чуть шире взять – пока нет. Повитуха он, ёлки, а не щенок!»

— Нет, Саша, – твёрдо сказала Вера. – Полина Камаргина никого не убивала. Её мать убила кукла. Эта же кукла спасла Полине Камаргиной психическое здоровье, захлопнув дверцу. Дело закрыто. Если она выжила с такой мамашей, в приюте выживет и подавно. В хорошем приюте.

Вера выглядела опустошённой. Он подошёл, коснулся её плеча:

— Вера…

Она внезапно взвилась, будто змеёй ужаленная:

— Ты не понимаешь, что к иным женщинам лучше не приближаться, если ты такой?!

— Какой? – он отпрянул.

Вера посмотрела на него, встала, вышла из кабинета, не произнеся ни слова. Сперва он таращился на дверь, закрывшуюся за ней. Затем взгляд его упал на куклу в мусорной корзине. Острейшая жалость вдруг подступила и затопила всё его естество. Присев у корзины на корточки, он обратился к кукле:

— Вера, ты спасла девочку. Спасибо тебе. Ты отвечаешь за чужой грех, но это жестокий мир… – он воровато оглянулся. – A-а, к чёрту!

Выхватив куклу из корзины, засунул её под сюртук и пулей выскочил из профессорского кабинета.

Сапожников открыл двери и чуть снова не упал с приступом грудной жабы. На пороге стояла Лариса Алексеевна. Такая же, как прежде. Будто и не было этих промелькнувших десятилетий. На мгновение подумалось: галлюцинация.

— Мы должны немедленно обвенчаться! – вместо приветствия отчеканила Лариса Алексеевна.

Якову Семёновичу сразу же полегчало. Сердце, споткнувшись, снова заработало ровнее. Перед ним стояла хозяйка публичного дома, а не юная сестра милосердия.

— Заходите, моя дорогая Лариса Алексеевна! Рад вас видеть! – желчно изрёк он.

Это был не тот Сапожников, что в присутствии Веры декларировал любовь. Впрочем, тот же самый. Форма выражения его чувств, возрастные и характерологические изменения не имели никакого значения. Прибудь Лариса Алексеевна прямиком из преисподней, являй она собой живое олицетворение акварели Уильяма Блейка «Большой красный дракон и жена, одетая в солнце», – он, ни на секунду не задумавшись, поцеловал бы её руку.

Что он и сделал.

— Твою внучку собираются удочерять. Прости, в комнаты не приглашаю, там чудовищный беспорядок. В кухне тоже, но на то она и кухня. Чаю?