Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 22 – Айлин Лин

Но одно имя, так же всплывшее в памяти, внушало надежду, отец всегда говорил об Илье Петровиче Громове с непередаваемым уважением. Мне нужен юрист, и Громов подходил идеально.

* * *

Милостивому Государю Господину Редактору «Петербургскаго Листка».

ЗАЯВЛЕНIЕ

Я, графиня Александра Николаевна Оболенская, сим извѣщаю, что съ [число] мая сего года противу воли моей содержалась въ частномъ заведеніи доктора К. И. Штейна. Помѣщена я была туда по воле моего попечителя, князя Горчакова, единственно съ цѣлью корыстною, ради удержанія контроля надъ моимъ родовымъ имуществомъ.

Свидѣтельствую, что діагнозъ «нервическая горячка» есть ложь и злонамѣренный сговоръ. Докторъ Штейнъ, по предварительному соглашенію съ княземъ, подвергалъ меня истязаніямъ, именуемымъ «леченіемъ»: ледянымъ ваннамъ и лишенію разсудка посредствомъ сомнительныхъ снадобій.

Настоящимъ подтверждаю, что сего числа мною лично передана доктору Штейну сумма въ одну тысячу рублей за содѣйствіе моему удаленію изъ стѣнъ лечебницы.

Если сіе письмо попадетъ въ Ваши руки, значитъ, меня болѣе нѣтъ въ живыхъ, либо я вновь лишена свободы. Въ моей смерти прошу винить князя А. Д. Горчакова и доктора К. И. Штейна, ставшаго его платнымъ пособникомъ.

Графиня Александра Оболенская

[Дата]

* * *

Я перечитала написанное и невольно усмехнулась, откуда это всё взялось: «сим извѣщаю», «противу воли моей», твёрдые знаки в конце слов? Память тела, иного объяснения я не видела.

Что же, осталось добыть деньги отца и заняться вопросом легализации.

После обеда Степанида сходила за перекисью. Вернулась с двумя аптекарскими бутылочками с плотной пробкой. По обыкновению молча поставила на стол. Я вскрыла флакон и понюхала, тут же сморщившись, запах был не из приятных.

Мотя наблюдала за мной с нескрываемым любопытством.

— Волосы тебе не жаль?

— Жаль, — вздохнула я, — но делать нечего. Хоть такая, но маскировка.

Кроме перекиси, Степанида принесла ещё три плоских жестяных баночки с красками для театрального грима: светло-телесный, коричневый и серый; один бумажный пакетик с рисовой пудрой и маленький стеклянный флакон с бурой смолистой мастикой и тёмно-каштановые, из натурального волоса, коротко подстриженные накладные усы в папиросной бумаге.

Мотя повздыхала, но сходила в сени и притащила старый жестяной таз, тряпьё, которое не жалко, затем встала у порога с видом сильно осуждающего меня человека. Дуняше, к моей радости, после жаропонижающего стало значительно лучше, она даже бульон куриный выпила, а это уже хороший знак. Фома Акимович ушёл куда-то с час назад и ещё не вернулся.

Я расплела криво обрезанные волосы, интересно, кто так «расстарался»? Расчесала гребнем, намочила прядь из кувшина, отжала. Потом аккуратно, стараясь не расплескать, начала наносить перекись, прядь за прядью, от корней к концам. Работа была монотонной, руки скоро начали ныть от непривычного положения. Запах бил в нос, Мотя молчала, не пытаясь мне помочь.

— Пахнет неприятно, — проворчала она.

— Ничего, потерплю.

— Скажи ещё, что невредно.

— Не смертельно, — поправила я, не сдержав улыбки.

Степанида тихо хмыкнула, сидя за столом и что-то штопая. Закутав голову тряпкой, принялась ждать. Надо выдержать хотя бы полчаса, потом смыть, при необходимости повторить. Дуняша что-то пробормотала во сне и замолчала. Мотя, так и не отойдя от окна, сказала в темноту за стеклом: