Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 25 – Айлин Лин

— Доброго дня. Чем могу служить?

— День добрый. Захар Никифорович? — напористо спросила Степанида. — Мне сказали, у вас есть свободные комнаты? Хотела бы поговорить насчёт аренды.

Управляющий тут же выпрямился, улыбнулся:

— Присаживайтесь. Какие у вас требования?

Степанида подошла к столу, села на край стула и завела обстоятельную беседу. Минуты через две, я вступила в игру:

— Тётушка, что-то живот скрутило… Захар Никифорович, можно мне в ватерклозет? — просипела я больным горлом.

Он поморщился, но, покосившись на перспективную клиентку, всё же согласно кивнул:

— Второй этаж, в конце коридора направо.

— Благодарствую…

Дверь конторы закрылась за мной. За стеклом Степанида продолжала что-то спрашивать про окна и отопление, я же лихо взбежала по лестнице на второй этаж. Запасной ключ был, к моему великому облегчению, на месте. Он лежал в небольшом выступе над дверным наличником, справа. Пришлось встать на цыпочки, чтобы достать.

Тихо скрипнула дверь, и я вошла в помещение.

Комната была большой, с двумя окнами на проспект, с высоким потолком. По стенам развешаны чертежи, прикреплённые кнопками, карта железных дорог, исчерченная карандашными пометками. У окна стоял массивный с откидной крышкой письменный стол.

Тут и там на полу валялись пустые коробки, и вообще всё пространство выглядело разворошённым, будто кто-то рылся в вещах, при это стараясь быть аккуратным.

Горчаков или его подручный уже побывал здесь.

Губы сами собой изогнулись в ехидной усмешке: сейф они при всём желании вытащить из кабинета не смогли бы, тот был намертво вмурован в стену. И вскрыть тоже непросто, мороки много.

Я прошла вдоль стены, рассматривая чертежи. Отец Александры был прекрасным инженером, линии твёрдые и чистые, размерные цепочки без единой помарки.

На узкой полке между окнами стоял небольшой фотографический портрет в деревянной рамке. Я взяла его в руки, чтобы рассмотреть детали.

Мужчина в рабочей куртке замер подле паровоза в горделивой позе, опираясь локтём о борт котла. Лицо с полоской сажи на щеке, с широкой и счастливой улыбкой. Николай Оболенский проходил практику помощником машиниста во время учёбы и часто рассказывал дочери, какие интересные и весёлые были те времена.

Я моргнула, и слеза сорвалась с ресниц. Саша очень любила папу, и сейчас её боль стала моей собственной. Стараясь совсем уж не расклеиться, посмотрела в окно, чтобы выровнять дыхание, слёзы попортят макияж, нельзя… нельзя… Осторожно промокнув щёки рукавом пиджака, поставила портрет на место и повернулась к сейфу с круглым барашком замка.

Картина с пейзажем в тяжёлой раме, раньше его прикрывавшая, стояла на полу, прислонённой к ножке стула, м-да, даже не потрудились повесить её обратно.

Подошла к сейфу, вмурованному в стену заподлицо.

Набрала четыре цифры.

Тихий щелчок был мне ответом. Затаив дыхание, потянула дверцу на себя.

На нижней полке лежала пачка кредитных билетов, перетянутая бечёвкой. Внушительных размеров листы, почти вдвое больше ладони, желтели плотной бумагой и переливались знаменитой радужной сеткой от розового до светло-голубого. На просвет в овальном окне проступил строгий профиль императрицы Екатерины II. Рядом выстроились аккуратные столбики серебряных полтинников. На верхней полке нашлись четыре плотных запечатанных конверта и тонкая тетрадь в клеёнчатом переплёте.