Книга Терновый венец для риага, страница 64 – Юлия Арниева

Уна сглотнула и заспешила прочь, а из кухни уже выглядывала Мойра, привлечённая шумом во дворе, и тоже, увидев Соршу, побледнела так, что веснушки проступили на её лице, как рассыпанные монеты. Кувшин с водой, который она несла, выскользнул из ослабевших пальцев и грохнулся о камни двора, разлетевшись на куски и окатив подол ледяными брызгами, но Мойра даже не заметила, стояла, прижав ладонь к губам, и смотрела на Соршу так, будто увидела мертвеца, восставшего из могилы.

— Мойра, — окликнула я, и голос мой прозвучал достаточно твёрдо, чтобы вырвать её из оцепенения. — Подбери черепки и помоги Бриджит с ужином.

Но из кухонных дверей, конечно же, высунулась сама Бриджит и сразу увидела Соршу: губы у Бриджит стиснулись в нитку, ноздри раздулись, а рука, сжимавшая поварёшку, побелела в костяшках так, что я на мгновение испугалась, кухарка сейчас швырнёт её через весь двор, прямо в рыжую голову. Но Бриджит только буркнула что-то себе под нос, развернулась и исчезла в кухне, и по грохоту котлов, донёсшемуся оттуда, стало ясно, что чувства свои она вкладывает в стряпню.

Сорша стояла посреди двора, оглядываясь с выражением человека, который вернулся домой после длительного отсутствия и находит всё не таким, каким оставил. Она смотрела на свежую кладку, на вычищенный колодец, на новые ставни, и в зелёных глазах мелькало что-то, похожее на удивление, быстро задавленное привычной надменностью.

Пир собрали за два часа, и Бриджит, которая вложила в эту готовку всю свою ярость и всё своё мастерство, превзошла себя. Оленина, запечённая с травами, хрустящая снаружи и розовая внутри, истекавшая соком; свежий хлеб, ещё горячий, с плотной, тёмной коркой; репа, тушёная в мясном отваре до медовой мягкости; копчёная рыба, разложенная на деревянных досках; и крепкий эль, который Бриджит на этот раз не стала разбавлять.

Зал был полон и жарко натоплен, факелы чадили, дым стелился под потолком, и в этом неровном свете люди, набившиеся за столы, казались героями старой саги: суровые лица, блеск кружек, вспышки смеха. Торгил сидел по правую руку от Коннола, я по левую, и северянин, уже раскрасневшийся от эля и жара, громогласно нахваливал мясо, стучал кулаком по столу в знак одобрения и сыпал байками о своих охотах, путешествиях и подвигах, каждый из которых становился масштабнее с каждой новой кружкой.

Сорша сидела рядом с Торгилом.

Она переоделась, и вместо дорожного плаща на ней было зелёное платье, из мягкой шерсти, перехваченное серебряным поясом, с вырезом, открывавшим белую ключицу и начало ложбинки между грудями, ровно настолько, чтобы мужские взгляды цеплялись и задерживались. Волосы она распустила, и они лежали на плечах тяжёлой рыжей волной, и при каждом повороте головы по ним пробегал медный отблеск.

Я наблюдала за ней краем глаза, продолжая улыбаться Торгилу и поддерживать разговор, отвечая на его расспросы о туате, о делах, об урожае. И видела, как Сорша окидывает зал оценивающим взглядом хозяйки, которой здесь когда-то принадлежало всё.

Мойра, подливавшая эль, обходила Соршу по широкой дуге, как обходят гадюку на тропе. Финтан, сидевший в дальнем конце стола, не сводил с Сорши тяжёлого, мрачного взгляда и так сжимал кружку, что, казалось, глина вот-вот треснет в его пальцах. Даже Орм, невозмутимый, как всегда, бросил в мою сторону короткий взгляд, в котором читалось: ты знаешь, что делаешь?