Книга Новогодняя ночь для ледяного генерала, страница 12 – Кайра Бардо

Они собрались вокруг, рассматривали, обсуждали на своём гортанном языке. Один узнал меня, выкрикнул имя.

— Амарилл!

Ненависть в голосе была осязаемой. Плевок попал мне в лицо, стёк по щеке. Другие подхватили имя, рычали, тыкали оружием.

Молодой вождь пробился сквозь толпу. Лицо изрезано шрамами, борода заплетена в косы. Он посмотрел мне в глаза, и я узнал его черты. Похож на того, кого я убил при Кровавом Броде. Сын или, может быть, внук.

Вождь рыкнул что-то, размахнулся молотом.

Удар пришёлся в грудь. Вибрация прошла по всему телу, но магический лёд не треснул. Второй удар, третий – по лицу, плечам. Вождь бил снова и снова, рычал от ярости, но статуя стояла нетронутой.

Он бросил молот. Расстегнул штаны.

Струя мочи ударила в грудь, потекла вниз, собиралась лужей у ног. Воины хохотали, подбадривали, некоторые присоединились. Унижение было абсолютным, полным, хуже любой пытки, хуже смерти.

Я умолял богов убить меня. Стереть сознание. Дать хоть каплю милосердия.

Но боги молчали.

* * *

Варвары ушли, забрав всё, что представляло ценность. Замок опустел. Только мёртвые остались, разбросанные по залу, покрытые мухами.

Я остался один среди трупов.

Потом пришли крысы. Шуршали в углах, грызли тела. Запах разложения становился гуще день за днём, въедался в камни, пропитывал воздух. Я не мог дышать, но всё равно чувствовал его, где-то на краю восприятия.

Ветер выл в разбитых окнах. Дождь заливал пол, смывая кровь, унося грязь. Город внизу тоже умирал. Дым поднимался над сожжёнными кварталами, крики разносились в ночи.

Мир рушился вокруг меня, а я стоял и смотрел, свидетель конца, бессильный что-либо изменить.

Понимание пришло медленно, просачивалось сквозь защиту, которую разум ещё пытался выстроить. Никто не придёт. Никто не освободит меня. Я буду стоять здесь один, осознавая каждую секунду, каждую минуту бесконечности, раскинувшейся передо мной. Не в силах пошевелиться. Не в силах заговорить. Не в силах даже сойти с ума.

Абсолютное одиночество.

И тогда я понял.

Лейрис не превращала меня в лёд из мести. Она не хотела просто убить или изуродовать. Её проклятие было точнее, острее. Хирургически точным ударом в самое больное место.

Я всю жизнь избегал близости. Презирал привязанности. Считал их слабостью, недостойной высшего существа. Строил стены из холодной гордыни, отгораживался от всех — от людей, от эльфов, даже от тех немногих, кто пытался пробиться сквозь броню моего презрения.

Я выбрал одиночество. Возвёл его в добродетель.

И она дала мне его. Навечно.

Вечность в абсолютной изоляции, где я буду видеть мир, слышать голоса, наблюдать жизнь, но никогда не смогу к ней прикоснуться. Где я буду кричать, но никто не услышит. Где я буду умолять о помощи, но никто не поймёт.

Это было истинное проклятие Лейрис. Не ледяная тюрьма тела, а тюрьма одиночества, из которой нет выхода.

Она дала мне именно то, что я хотел всю жизнь.

И это оказалось адом.

Метель слепила глаза, хлестала по лицу колючими иглами снега. Женя шла наощупь, выставив вперёд руки в толстых перчатках, пытаясь нащупать деревья, чтобы не врезаться. Куртка у неё была хорошая, пуховая, купленная специально для этого похода, но холод всё равно пробирался внутрь, заползал под воротник, сочился сквозь молнию.