Книга Голубой ключик, страница 29 – Лариса Шубникова

— Воля ваша, но поберечься надо. А ну как захвораете? В такой глуши и лекаря не сыщем, — и мужик говорил с теплотой.

— Вот, запахнулась. Доволен? — она смеялась.

— Вы довольны, и я рад. Софья Андревна, хорошо вам тут?

Голоса их стихали, и это Бартеневу не понравилось. Он быстро сотворил «Лазутчика», какой надежно спрятал его от чужих глаз, спешился и пошел за теми двумя, беседа которых вызывала горячее любопытство.

— Хорошо, Герасинька, — Софья ответила искренне. — Со мной тут говорят, не отворачиваются, не чураются. Давно не чувствовала себя так легко. Да и само Щелыково нравится! Воздуха много и снега. Герася, ели-то какие высокие!

— И то верно, барышня. Тут вы не затворница. То-то щебечете без устали. Язык-то еще не отсох? — мужик засмеялся хрипловато, но беззлобно.

— Вот еще, — она махнула рукой. — Когда ж мне доведется так болтать? Скоро домой вернусь, опять запрут. Успею намолчаться.

Меж тем Бартенев подобрался ближе, разглядывая маленькую барышню и ее широкоплечего провожатого. Его изумила их теплая, едва ль не приятельская, беседа, но более всего то, что Софья в доме опекуна жила затворницей, да еще и наособицу. Он с трудом верил услышанному, но принял и затаил мысль, чтобы обдумать ее на досуге.

---

Авек плезир — avec plaisir. (фр.) — фраза, означающая "с удовольствием"

— И-и-и-эх! — Софья, уж в который раз, катилась с ледяной горы, задыхаясь от смеха, от шальной воли и радости. — Герася! Лови!

— Софинька, отойди! — Верочка стояла на вершине горки, готовясь съехать вниз. — Отойди!

— Сейчас! — кричала барышня, поспешно отползая. — Герася, подай руку, голубчик. В юбках запуталась.

— Оп! — мужик подхватил Софью и поставил на ноги. — Вся в снегу. Разве ж так можно? Простынете!

— Ай! — она махнула рукой на ворчливого и снова побежала забраться на горку.

Софья оскальзывалась, падала и снова поднималась. И все с хохотом, с криками, на какие отвечали ей и румяная Верочка, и Ксения, утратившая свою угрюмость.

— Софья, гляди как я! — Ксюша разбежалась и поехала с горы на животе; ее юбки, как и предсказывал Василий Иванович, поднялись высоко, открыв ножки в теплых вязаных чулках, облепленных ледяной крошкой.

— И я! И я так хочу! — Софья с хохотом упала на ледяную горку, оттолкнулась руками и помчалась вниз; снег залепил лицо, попал к рот, но не смог унять ни веселья, ни радости от простой потехи средь солнечного морозного денька.

Барышня катилась, не замечая того, что к горке подошел сам Кутузов да вместе с сыновьями и племянником; он ругался, попрекал Веру и Ксюшу непотребством, но как-то все без злобы, скорее по привычке ворчать, какая была у всех поживших людей.

— Софка, что ж творишь?! — кричал Василий Иваныч. — Сашка, а ты куда?! Сдурел?! Не дитятя, чтоб с горы кататься! Гляньте, вы только гляньте на него! Федька, орясина, стой! Куда полез?! Взбесилась молодежь! Вот я вас ужо!

Софья скатилась, подскочила и утерла рукавицей залепленное снегом личико, а после долго смеялась, глядя на неповоротливого Кутузова, какой оскользнулся и упал в сугроб.

— Ой, батюшка Михал Иваныч, что ж вы? — Родя тянул хозяина, поднимал. — Не ударились?

— Отстань, Родька, — Кутузов отряхнулся и хохотнул. — А ну будя! Извалялись все! Обедать пора! Домой ступайте, бесноватые!