Книга Гений столичного сыска, страница 39 – Евгений Сухов

— Потому что вы классифицируетесь мною как свидетель по делу о безвременной кончине Ивана Александровича Колобова, – заявил Воловцов и свел брови к переносице. – А свидетели по закону обязаны исполнять все требования судебных следователей, производящих предварительное следствие. В противном случае противодействие свидетеля можно классифицировать как попытку создания помех следствию, что по нашему законодательству уголовно наказуемо.

После такой тирады Иван Федорович немного помолчал, потом спросил:

— Знаком вам был гражданин Колобов Иван Александрович?

— Он умер, – грустно произнес Зиновий Феофилактович, и его глаза, вновь широко раскрытые, наполнились слезами.

— Да, – сделался мягче Воловцов и, избрав манерой ведения допроса доверительный разговор-беседу, добавил, сокрушенно покачав головой: – Возможно, его отравили.

— Отравили? – воскликнул Кайдановский.

— Возможно… – невесело произнес Иван Федорович. – Так вы хорошо его знали?

— Хорошо, – как-то безвольно и совершенно без интонации ответил Зиновий Феофилактович.

— Что он был за человек? – сделал попытку заглянуть в глаза Кайдановского Иван Федорович.

— Хороший он был человек, зла никому не делал, – произнес Зиновий Феофилактович. – Мы с ним много беседовали на самые разные темы… – Кайдановский замолчал и печально посмотрел на Воловцова: – А теперь он разговаривает с другими сущностями там, на небесах. Как вы думаете, – Зиновий Феофилактович с надеждой посмотрел на Ивана Федоровича, – у него будет такая возможность, чтобы прислать мне весточку оттуда?

«Этот Зиновий Феофилактович тоже человек не без странностей». Воловцов вспомнил слова потомственного почетного гражданина Морозова. Что ж, Михаил Панкратьевич абсолютно прав. Кайдановский и правда малость не в себе, и это явно видно. Тогда почему Морозову тоже не рассчитать его, как он сделал это с Колобовым? Наверное, Михаил Панкратьевич просто жалел Кайдановского. Ведь он был свой, рязанский. А Колобов – пришлый и, стало быть, чужой. Возможно, за Кайдановского кто-то просил, а за Колобова просить было некому. Кроме того, Михаил Панкратьевич как гласный Городской думы отвечал за благотворительность и призрение в городе (а может, отвечает и по сей день), и ему, верно, не с руки увольнять убогого…

— Я не знаю, – просто ответил Воловцов на вопрос Кайдановского. – А скажите, Зиновий Феофилактович, Иван Александрович когда-нибудь упоминал о вдове генерала Безобразова Платониде Евграфовне? Или о ее служанке Сенчиной?

Кайдановский задумался. Потом вскинул голову, убрал прядь волос, закрывшую правый глаз и произнес:

— Никогда.

Больше говорить с Зиновием Феофилактовичем было не о чем. Да и необходимость уже как-то отпала: его показания, даже если бы сейчас он ответил, что Колобов был знаком с обеими женщинами и не единожды бывал во флигеле на Владимирской улице, на суде ничего не будут значить, поскольку исходили от человека, не очень дружного с головой. Это признал бы любой врач или лекарь, хотя бы единожды встретившийся с Зиновием Феофилактовичем…

— Благодарю вас, – вполне искренне произнес Иван Федорович и поспешил удалиться, покуда Кайдановский не принялся искать вместе с ним корни поговорки «В Москву идти – голову нести». Или того забавнее: «Москва что доска: спать широко, кругом метет да под мотню поддувает».