Книга Возвращение Синей Бороды, страница 91 – Виктор Пелевин

Реховотская лаборатория, однако, на месте – и цела. Дело в том, что она никогда не была для мультиверса серьезным раздражителем: единичные прыжки сознания с ее трамплина не отличимы для иммунной системы мироздания от шума. Выталкивать гнойную занозу повода не было – и израильская установка полностью сохраняет функционал. Мелкие нестыковки мультиверс игнорирует. Никто из людей их тоже не замечает. Эпштейн уже объяснил почему.

Вот так странно работает на самом деле реальность.

Но самое поразительное и страшное вовсе не в этом, постигает в капрейской обсерватории Эпштейн (Голгофский употребляет здесь свое любимое слово «инсайт»).

С точки зрения мультиверса, погружения визитеров в древность вовсе не были экзотическим sport’ом, как выражался лорд Эмброуз. Каждое из них увенчивалось тем самым зверством, которое туристы «ныряли наблюдать» – а на деле творили сами со всем неистовством больной психики, освобожденной от последних тормозов.

Это они, виконты и баронеты, CEO и CFO, седомохнатые феминистки, радужные секретари фракций и романтично всклокоченные председатели прогрессивных редсоветов резали глотки невинным французским детям и прижимали античных младенцев сами знаете к чему в полной уверенности, что всего лишь катаются на экзотическом роллер-костере, не отвечая ни за что.

Жиль де Рэ не был кровавым монстром. Тиберий тоже. Монстрами – пусть не всегда осознанными – были британские туристы и туристки из высшего сословия, особенно сборщики loosh из «Розового Заката». Они вовсе не переживали заново убийства Синей Бороды и мерзости Тиберия, а совершали их сами впервые в истории. Вот почему Жиль де Рэ и Тиберий даже не запомнили этих минут.

Но англичане все помнят в своих manor houses и поместьях, которых теперь почти не покидают. Эти холеные снобы хорошо знают в глубине души (если к ним применимо это слово), какое зло сотворили – и чувствуют, что страшное возмездие ждет их за гробовой доской. А может, и при жизни («нетрудно догадаться, – пишет Голгофский, – что они уже готовят судебную защиту, основанную на том, что все модели родились до 1500 года»).

Нет сомнений, что с британской фемидой они договорятся. Но совесть обмануть сложно.

Эпштейн повторяет свой вывод несколько раз в разных формулировках, словно никак не может поверить в него сам: чудовищное моральное падение высшей британской элиты (и некоторых других гостей острова Св. Якова, успевших прокатиться на лифте мультиверса) заключалось не в том, что они подглядывали за прошлым. Оно заключалось в том, что адское «прошлое» было создано ими самими. Именно их преступления потрясенное человечество с ужасом обсуждает вот уже столько веков.

Мы отвечаем за все, что привела в движение наша воля (вернее, уточняет Голгофский, тот ее импульс, с которым мы имели неосторожность отождествиться). Таково определение кармы. Великосветские туристы переживали трансгрессии древности как дело собственных рук по той простой причине, что так оно и было. Они становились злодеями, оправдывающими себя тем, что смотрят фильм про кого-то другого… Но этот «другой» оказался просто эхом их собственного безумия, дошедшим до наших дней сквозь века…

Теперь Голгофский окончательно понимает, почему он так и не мог вспомнить ни одной совершенной Жилем де Рэ мерзости. Стоит ли объяснять, какое облегчение он испытывает.