Книга Сказки старых переулков, страница 47 – Алексей Котейко

Музыканты перебросились парой слов. Чуткие пальцы пианиста коснулись клавиш, выводя первые ноты. Скрипка с аккордеоном вступили одновременно – и дрожащая, прекрасная мелодия, набирая силу, потекла над террасой в уже сгустившихся сумерках осеннего вечера. Холодный и более сильный, чем прежде, порыв ветра прошумел в листве ясеней, раскачав верхушки деревьев. Слушатели начали расходиться, официанты принимали заказы – очарование танца, только что властвовавшее над всем вокруг, развеивалось и исчезало, словно мираж.

Взгляды больше не встретились, но за обоими столиками узнали мелодию.

Трио заканчивало вечер «Забвением» Астора Пьяццоллы.

Люди приходили с юга и севера, с востока и запада – в котловину между седых гор, на берега неглубокой, но быстрой и грозной реки. Год за годом и век за веком, принося с собой веру своих предков, сохраняя на новом месте однажды установленный уклад, упрямо цепляясь за прошлое в любых мелочах. Прошлое – память, человек без прошлого – человек без памяти. Что передаст он своим детям? Что расскажет своим внукам? Человек без памяти – как дорожная пыль: оставленный в ней след заносит неугомонный ветер, и песчинки ложатся одна к одной, будто никто и никогда не шагал по дороге. Кто вспомнит о том следе?

Люди приходили и оставались на этой земле. Как кусочки мозаики ложатся один подле другого, так на перекрёстке дорог рождался Город. Ряды теснящихся друг к другу домиков взбирались по крутым, затянутым туманом, склонам горной долины. К небу под серыми тучами поднимались колокольни и минареты. Узкие петляющие улочки переходили в лабиринт таких же узких торговых рядов, над которыми постоянно плыл запах кофе, жареного мяса и свежего хлеба. Звенели молоточки медников, шаркали по булыжным мостовым тысячи ног, сотни голосов сливались в нестройный гул вечно движущейся, спешащей толпы, над которой время от времени проносился протяжный зазыв водоноса.

Казалось, Город родился не по какой-то причине, а вопреки. Вопреки прокатывавшимся через долину войнам. Вопреки расцветавшим и вновь рушившимся в прах царствам. Вопреки тем, кто в слепой ярости призывал истребить всех, молившихся и веривших иначе. Вопреки реке и ручьям, которые из-за таявшего в горах снега выходили из берегов и сметали со склонов храмы, мечети, домики, рынки, дворцы. После каждого пожара, после каждого набега врагов, после наводнений и землетрясений, погромов и смут Город вновь оживал. Для чужестранцев, заглядывавших в котловину между седых гор, всё происходящее выглядело чудом, но чудом это не было. Была память – о пролитой крови и о предках, чьи могилы зарастали травой на крутых склонах долины. Было упрямство, не позволявшее уйти, не дававшее самому выдернуть и уничтожить свой кусочек причудливой мозаики. И была вера, дававшая силы начинать заново, когда от усталости и тоски опускались руки и подкашивались ноги.

* * *

Луч солнца, разорвавший серую пелену апрельских туч, пересёк небосвод и растерянно замер на пустынной булыжной мостовой. Холодный ветер с ещё покрытых снегом гор гнал по безлюдному рынку обрывки газет, листы растерзанных книг, пакеты. Содранный им со стены вербовочный плакат упал перед ступеньками собора и остался лежать там, словно приклеенный. Сквозь гербовый щит и строчки призыва медленно проступало грязно-бурое пятно не успевшей до конца засохнуть крови: час тому назад миномётная мина убила перед собором шестерых.