Книга Сказки старых переулков, страница 65 – Алексей Котейко

Василий Кузьмич умер в феврале. К тому времени на месте котлована вырос монолитный скелет будущей башни-многоэтажки, на которую второй домик бывшей послевоенной застройки, теперь тоже расселённый, печально смотрел выбитыми окнами. Соседи ещё какое-то время обсуждали странное пожелание старика: в гроб положили большую металлическую коробку, запертую на ключ, и никто не знал, что именно в той коробке, и где ключ от неё. Ни единственная дочь, ни внучка Василия Кузьмича не позволили открыть коробку и в точности выполнили пожелание. А к осени и последний уцелевший из их четвёрки дом пошёл под снос, жильцы разъехались кто куда, и то, что после войны строилось, казалось, навсегда, исчезло бесследно.

Было время, когда часовщика Ференца Григореску знал каждый пёс в Переулках: приземистый, круглощёкий, улыбчивый, он либо уже спозаранку бодро вышагивал по улицам, то и дело приветствуя встречных знакомых, либо возился у себя в мастерской, заставленной всевозможными часами и частями их механизмов. Что в летний зной, что в зимнюю стужу голову его неизменно украшал потрёпанный, но тщательно вычищенный котелок, скрывавший раннюю лысину, похожую на монашескую тонзуру – и всюду часовщика сопровождала маленькая свита из окрестных мальчишек и девчонок, прекрасно знавших, что в его потёртом саквояже всегда найдётся пригоршня-другая конфет.

Казалось, человеческий ум не создал ещё такой хитроумной машины, с которой был бы не способен совладать Григореску. Иной раз он лишь слегка касался чуткими пальцами замерших колёсиков и шестерней, и тотчас отыскивал неисправность, будто ответ ему прошептали сами часы. Именно Ференц, ещё подмастерьем, сумел вдохнуть жизнь в остановившиеся стрелки на городской ратуше, причём уже после того, как от попытки починить трёхсотлетний механизм отказались друг за другом два столичных мастера. Став членом гильдии и открыв собственное дело, он одинаково радушно принимал любых клиентов: старушку-зеленщицу с её хлипкими крохотными часиками, полученными давным-давно на шестнадцатилетие в подарок от родителей; лакеев бургомистра, привезших роскошные напольные часы в дубовом футляре с позолоченным маятником; почтенного нотариуса Савича, приносившего на чистку и подводку массивные часы-луковицу с монограммой владельца на крышке.

Наручные часы, только-только начавшие входить в моду, Ференц не одобрял – и хотя никогда не отказывался их чинить, неизменно говаривал, что время в таких часах разбегается впустую: махнул рукой – вот минуты и разлетелись кто куда. При этом собственные простенькие карманные часы в дешёвом стальном корпусе мастер носил не на цепочке, а на хитроумно сплетённом шнурке, напоминающем монашеские чётки или пояса, и украшенном нанизанными через равное пространство между узелками тринадцатью крупными гранатовыми бусинами. «Секунду не приковать! – пояснял Григореску. – Так чего ради сажать её на цепь? Время должно двигаться вперёд, только тогда от него есть польза».

Словно подтверждая свои слова, сам Ференц редко сидел без дела. По воскресеньям, когда лавки и мастерские стояли закрытыми, его можно было видеть в Переулках возле какого-нибудь идущего под снос дома. Настоящей страстью Григореску были старые часы, и он добывал их отовсюду – наполовину разрушенные, с утраченными частями механизмов, давно позабывшие, каково это: отсчитывать время. Низкорослая фигура часовщика мелькала у заброшенных сараев и захламленных развалин, иногда в сопровождении нанятых в помощь уличных бродяг – а потом до глубокой ночи в окошке на Господарской улочке теплился огонёк керосиновой лампы, и мастер, склонившись над столом, возвращал жизнь заржавленным колёсикам и шестерёнкам, словно средневековый каббалист, поднимающий голема.