Книга Четыре года до Солнца, страница 87 – Алексей Котейко

— Наш сын, Юрий, был её женихом.

— Был? – О'Тул почувствовал, как к горлу подступает комок. Он только сейчас заметил, что пара одета в чёрное, а серебристые от седины волосы женщины перехвачены чёрной лентой.

— Амалия и Юра учились вместе, – пояснила она, продолжая обнимать близняшек. – Юра был на три года старше, увлекался стрельбой. Выступал за школу на соревнованиях. Когда Амалия пришла в секцию по стрельбе, тренер поручил ему присматривать за новенькой. Знакомство переросло в чувства.

— Почему – был? – внезапно севшим голосом спросил Гилфрид.

— После школы Юра завербовался в армию. Прошёл обучение здесь, в Академии, и получил назначение на Альфу Центавра. А полгода назад нас известили, что он… – женщина прерывисто вздохнула, но всё же справилась с эмоциями и закончила, – в «коконе».

Ирландец похолодел. Эту тему, наряду с прочими, поднимал доктор Андерс на своей единственной лекции, прочитанной у новобранцев. Медицина, пояснял он, научилась творить разные чудеса, но у врачей тоже есть предел возможностей. Биопротезы заменяли потерянные конечности, возвращали – хоть и не полностью – способность видеть, слышать, говорить. Но вместе с тем существовали раны, от которых невозможно оправиться, вроде серьёзных повреждений спинного и головного мозга. Встречались также случаи индивидуальной непереносимости протезирования или пересадки искусственно выращенных внутренних органов. Мозг – подчеркнул доктор Андерс – единственный орган, который так и не сдался медикам. Уникальный орган. То, что может создать только природа, но не способен повторить человек.

Раненых, не имеющих надежды на выздоровление, помещали в капсулу поддержания жизни – «кокон». Родным предоставляли возможность прибегнуть к криогенной заморозке и надеяться, что когда-то в очень отдалённом будущем их близких сумеют излечить. Однако почти всегда семья рано или поздно выбирала отключение капсулы, а не безвременное сохранение подобия жизни.

— Вы отключили «кокон», – это был не вопрос, а утверждение. Мужчина кивнул:

— Наша фамилия Бутрым. Мы ещё дома, в Неман-Марсе, пытались отговорить Амалию от вербовки. Пытались связаться с ней и после, когда она уже была тут, в Академии.

— Отсюда уходят или с позором, или на кладбище, – глухо проговорил Гилфрид, поворачиваясь, чтобы вернуться к родным. – Соболезную вашему горю.

— Спасибо, – женщина растерянно проводила взглядом шагающего через лужайку парня.

В последние пару лет меня часто приглашают выступить перед школьниками и студентами, рассказать о сражениях, дальнем космосе, чудесах неизведанных планет. И всегда на таких встречах задают вопрос: «Что вы чувствовали во время своего первого боя?» Как-то само собой предполагается, что человек должен тщательно зафиксировать в памяти эти ощущения. Ведь первый бой – вовсе не то же самое, что учебные обстрелы маршевых колонн или прохождения лабиринтов в тире.

Да, настоящий бой отличается от всего, с чем кадеты сталкиваются в Академии. Однако описать эти ощущения я не берусь, и не знаю ни одного человека, который мог бы в деталях восстановить весь ход своего первого сражения. Память хранит лишь отрывочные эпизоды, однако эти эпизоды ничего не скажут постороннему наблюдателю, слушателю или читателю. Ты видишь, как падают враги под твоими выстрелами. Часто – куда чаще, чем хотелось бы – видишь, как умирают товарищи. Чувствуешь множество запахов, слышишь множество звуков.

Но всё это после не складывается в цельную картину. Будто кусочки разбитого витража, которые неумелый мастер пытается склеить заново, убеждаясь при этом, что какие-то совсем крохотные осколки потеряны, а крупные не желают плотно состыковываться друг с другом. Поэтому на тот самый вопрос слушателей я говорю самое честное, что могу: я не помню своего первого сражения. Знаю только, что после него почти на месяц угодил в госпиталь, но и тот госпиталь я практически не помню. А затем были возвращение в строй, и новые задания, новые бои, и вот их я почему-то помню куда лучше.

Г. О'Тул «Полвека в строю: воспоминания звёздного маршала»