Книга Соткана солью, страница 157 – Полина Раевская

Два месяца назад Красавин был просто привлекательным, месяц назад стал интересным, а сегодня оказался любимым. И как мне быть? Что с этим делать?

Богдан наверняка сказал бы: «Жить счастливо и радоваться, что ты так умеешь». Но в том и соль – не умею. В душе раздрай, в мыслях – черт ногу сломит.

Одно дело просто секс с бонусом в виде приятных свиданий без напряга на иные сферы жизни, а другое – чувства. Куда их приткнуть? Ну, вот куда? Да и взаимно ли?

Красавинское «нравишься ты мне» и, бог знает, что подразумевающее «дроля» не дают никакой конкретики. Ощущения же и поступки… да, говорящие и довольно громко, но не надо забывать, женский мозг так устроен, что способен по штрихам и недомолвкам дорисовать свою собственную сказку, имеющую мало общего с реальностью. Спросить же…

А смысл? Весь он упирается в шестнадцать лет разницы в возрасте. Просто, наверное, нужно время и пространство, чтобы не упасть в свои чувства с головой, ибо разумом-то я все вроде бы понимаю, а на сердце…

На сердце, как ни крути, звонко, радостно, прекрасно. Ведь влюбиться в кого-то, думать о нем, вздыхать – это же счастье само по себе. Настолько забытое, забитое, изничтоженное в моем случае, что теперь весь мир, будто меняется в одночасье, расцветает, окрашивается всеми цветами, искрит, грохочет, и я, как дура, улыбаюсь уже второй день подряд, не в силах сдержать этот рвущийся сквозь толщи сугробов первоцвет. Меня пьянит, ведет, обезоруживает одной улыбкой, прикосновением, взглядом моего мальчика.

Я ведь едва не согласилась остаться с ним после звонка дочери, поздравившей меня с Новым годом и сообщившей, что у Дениски не все гладко с Долговым, и он хотел бы приехать, но ему стыдно звонить мне.

— Вранье, он просто манипулирует, – шептал Богдан по приезде домой, выцеловывая мою шею, попутно раздевая, пока я слушала дочь, предлагающую заехать к отцу, забрать Дениса, и уже вместе прилететь ко мне второго января. – Не соглашайся, пусть учится решать проблемы, а не убегать от них, – продолжал Богдан нашептывать, словно змей искуситель.

И я поддалась: сказала дочери, что перезвоню чуть позже и дам ответ, но отнюдь не потому, что Красавин прав, хотя он действительно прав, а просто… не смогла оторваться, не смогла мгновенно перестроиться и представить, что эта иллюзия нормальных отношений, эта сокрушающая близость, и просто присутствие рядом без спешки и оглядки на время, место и людей вокруг, все это подошло к концу, и пора возвращаться в реальность. В ту реальность, где наши отношения могут быть только под грифом «секретно» и «ненадолго».

Поэтому я цеплялась за убегающие минуты, как утопающий за спасательный круг и отдавалась Богдану, будто в последний раз. Стонала под ним, как ненормальная, метила, будто дорвавшаяся малолетка и выцеловывала каждый сантиметр кожи, запоминая все родинки, шрамы, татуировки и вкус.

В то мгновение для меня не существовало ничего и никого, кроме моего мальчика, и рвущего на части наслаждения быть с ним единым целым. Но этот приступ какого-то необъяснимого отчаяния сошел на «нет» вместе с последними отголосками оргазма.

Богдан, поцеловав меня напоследок, ушел в душ, а я лежала, смотрела на полку с кубками и фото, где подросток с медалью хмуро смотрит в объектив камеры, и понимала, что пока я тут трахалась с его повзрослевшей всего на несколько лет версией, другой подросток – мой сын наверняка переживает и не знает, что ему делать, и так тошно стало от себя.