Книга Соткана солью, страница 75 – Полина Раевская

— Страшный ты человек, – спустя час откидываюсь с тяжелым, грузным вздохом на спинку кресла, мечтая расстегнуть жакет и пояс юбки. Я уже и не вспомню, когда так наедалась.

— Зато хоть поела по-человечески, – хмыкает Красавин и допивая чай, чуть ли не стонет. – Вкусно, еще бы облепихи в чай и было бы вообще кайеф.

— О, сто лет ее не ела!

— Если хочешь, позвоню бабуле, передаст на днях. Она наверняка кучу наморозила.

— Бабушка у тебя в России осталась? – впервые коснувшись личного, не могу сдержать любопытства.

— Ну, да, а куда ей уже в восемьдесят лет переезжать? Да и без матери она не поедет.

— А мама…? – осторожно ступаю явно на тонкий лед, судя по языку тела: переменившееся вмиг лицо и напряженно-застывшую позу.

— А мама болеет, – признается ровно, но, все равно видно, что ему некомфортно.

— Извини…

— Да нет, нормально, я привык. Она уже пятнадцать лет болеет, просто не хочу сейчас об этом. Как-нибудь в другой раз, ладно?

— Ладно, – соглашаюсь, хоть и знаю, что другого раза себе не позволю. – Что у нас там дальше по плану? – спрашиваю с преувеличенным энтузиазмом, чтобы перевести тему.

— Никакого плана, экспромт и еще раз экспромт! – объявляет Богдан, подхватывая мою неловкую инициативу.

После мы идем гулять, покупаем по стакану кофе, любуемся звездами, слушаем шум прибоя, болтаем о России, Америке, о том, чего не хватает и что наоборот радует, спорим, с чем лучше окрошка и сходимся на том, что вообще ее не любим, в отличие от пирогов с картошкой. Каким-то очередным, чудесным образом я расслабляюсь и открываюсь настолько, что обещаю испечь как-нибудь, меня тут же ловят на слове, и только спустя какое-то время понимаю, что ляпнула, но поздно. Как говорится, слово не воробей.

Время пролетает, как один миг. Интересный, насыщенный, яркий на эмоции и впечатления, которые мне еще только предстоит переварить.

Рассвет встречаем на колесе обозрения. Несмотря на сонливость, апельсиново-красный горизонт и сверкающий багрянцем океан, поражает даже мой искушенный взор.

Привалившись к сильному плечу, молчаливо смотрю, как загорается новый день и жалею, что пора возвращаться в привычную жизнь, к привычной себе.

— Тебе понравилось? – крепче сжав меня в своих объятиях, выдыхает Богдан тихо куда-то в макушку. Мне хочется притвориться спящей и ничего не отвечать. Но думаю, Красавин заслуживает честности.

— Понравилось, но это ничего не меняет, – тяжело вздохнув, нехотя отстраняюсь и поджав губы, отвожу взгляд.

— Все уже изменилось, и ты это знаешь не хуже меня, – раздается мягко, но в то же время безапелляционно.

Поднимаю взгляд и не нахожу слов. В глазах Богдана горит непрошибаемая решимость. Решимость того, кого жизнь еще не сбивала основательно с ног и не топталась по нему грязными ботинками.

Сила, страсть и упорство, которые наверняка вели его вперед и помогали добиваться всего, чего бы он ни захотел, сейчас явно сосредоточились на мне, и тормоза в комплект Богдана Красавина не входили.

После двух ночей, проведенных с Богданом, проснуться спустя еще две и понять, что он так и не перезвонил, и ничего не сделал, хотя обещал – как-то… странно, глухо, пусто. Будто привычная жизнь стала чужой, а сверкающий огнями Лос-Анджелес внезапно потух. И вроде бы что и требовалось доказать, выдыхаем, как говорится, но на душе так злостно, мрачно, сажнево.