Книга Соткана солью, страница 93 – Полина Раевская

— А мама что?

— А что мама? – вскидывает напряженный взгляд, явно готовый отстаивать свою мать. – Получала пиздячек от профессионального боксера, и психика пошла по одному месту, а потом, когда папаша закрутил шашни с ее подругой, окончательно слетела с катушек. Развод и вовсе добил. Теперь каждую осень-весну обострение, и никакие даже самые лучшие препараты не помогают. Чудит, потом лежит в диспансере пару недель, потом возвращается домой, живет пару месяцев нормально, потом опять все по кругу. Отец тогда воспользовался ее нестабильным состоянием и, чтобы не платить алименты, отсудил права на опеку. До тринадцати лет я жил с ним и его шаболдой. А потом бабушка с дедушкой, наконец-то, с ним договорились, да и я такую веселую жизнь устроил его новой семейке, что они посчитали за счастье от меня избавиться. Вот, собственно, и вся история, – разводит Богдан руками и растягивает губы в наигранной улыбке, а я уже и сама не рада, что настояла на разговоре, ибо стоит только представить, что он умолчал и всю эту “веселую жизнь” с папашей-тираном, и чужой теткой, как в дрожь ужаса бросает, а вопросов вспыхивает еще больше, чем прежде.

Как он все это пережил? Как вернулся к ненавистному спорту? Как преодолел страх и смог достичь такого ошеломительного успеха? Как вообще у него получается вот так, несмотря на бэкграунд, легко, с улыбкой, вопреки?

И ведь это не маска, не напускное, он действительно такой… Будто все невзгоды с него, как с гуся вода.

— Эй, Капустка, ну ты чего загрузилась? Все давно уже прошло и забылось. Вон смотри, щас картошка сгорит.

Спохватившись, бросаюсь к шкварчащей сковороде, но все равно не могу отделаться от ступора.

Я ведь даже подумать не могла, что за развеселым фасадом все настолько сложно и серьезно. Теперь не по себе за те свои мысли, будто боксерик слишком молод и еще горя не знает, не падал никогда, когда там, оказывается, и падал, и вставал, и горе не просто знает, а отвечает на него улыбкой, победами и несгибаемой волей, не позволившей ни то, что сломаться, а отколоться даже мало-мальскому кусочку.

Цельный, сильный, настоящий. Мужчина, а никакой не мальчик. А вот я, как ребенок, ей богу, до сих пор мыслю шаблонами и от этого как-то неловко.

— Давай-ка, я лучше сам, – цокает с досадой Богдан и забирает у меня деревянную лопаточку, когда я в очередной раз впадаю в ступор от накативших размышлений. Перед глазами стоит маленький мальчишка, которого бьют и не просто бьют, а по-мужицки – кулаками и куда придется.

— Ну, что такое? – вздыхает Богдан, заключив мое лицо в ладони и, видимо, что-то углядев на дне глаз, тут же сокрушается. – Так и знал, что не надо рассказывать. Слушай, мое детство – это…

— Это кошмар, просто кошмар! – вспыхиваю возмущенная явной попыткой приуменьшить проблему. – У меня в голове не укладывается, как так вообще можно с ребенком!

Не находя слов, взмахиваю руками и отхожу от плиты, а то того и гляди взорвусь, особенно, когда Богдан продолжает сводить все в “подумаешь, ерунда какая”.

— Было и прошло. Вырос ведь, сытый, чистый, здоровый, ну, получал пиздов, но …

— Не делай из меня дурочку, я прекрасно могу представить, что ты умолчал. Если не хочешь об этом говорить – не говори, но не надо оправдывать жестокое обращение и абьюз. Это ненормально!