Книга Сделка, страница 188 – Лисса Джонс

– Вить…

Так и стояли целую минуту.

Но я – не палач. И не судья. Он ведь сам просил не делить мир на черное и белое, и сам же, видимо, именно это делал и делает. Кажется, все эти пять лет провел в тюрьме – в клетке из собственных эмоций, мыслей, мучительных обвинений и терзаний.

Спустя долгие шестьдесят секунд подхожу ближе. А он отводит взгляд куда-то за мое плечо. И когда между нами остается совсем крошечное расстояние, моя ладонь ложится на немного колючую щеку – заставляю его повернуть голову.

Возможно, в те минуты мне диктовала слова сама Любовь, способная простить и куда более худшие вещи, но я действительно верила в то, что говорила.

– Ты поступил плохо. Отвратительно, если честно. Как и они. Вы все наломали дров. И все трое… Вы сделали друг другу больно. Вы просто… Я не знаю, какими словами это назвать. И я не буду тебя оправдывать. Никого из вас.

Друг напротив друга, совсем близко, но так, что мне невероятно удобно смотреть ему в глаза.

– Только с некоторых пор я и не жду принца на белом коне, не жду никого непогрешимого и идеального. Кто-то советовал снизить планку ожиданий для себя и окружающих. Так, может, стоит прислушаться к своим советам?

– Не на столько же ее снижать, – Виктор грустно хмыкает.

– Ты же не ждешь, что я разочаруюсь и уйду?

Только вот все переигралось буквально за секунду. После одного звонка. После сбивчивых слов Златы о Карине. О том, что подруга плакала весь день, не выходила из комнаты, а на ее щеке красовался след от удара.

Это насмешка судьбы, да? Попытка уличить меня в лицемерии?

Ведь то, что казалось простительным минуту назад, стало вдруг тем, что простить и понять никак невозможно!

Нет, я и раньше презрительно относилась к владельцу «Койота». А теперь и вовсе возненавидела Кирилла Воронова.

За все. За то, что он ударил беззащитную девушку. За то, что помыкал Кариной так долго, пренебрегал ее чувствами, вытирал ноги об ее обиды, злость, ревность, словно специально подкармливая в ней именно те эмоции, которые заставляли ее тянуться к сигаретам и вину все чаще и чаще. За то, что такое место, как «Койот», вообще существовало: за всех, кто по-дешевке менял там не хрустящие купюры, а валюту куда более ценную – годы своей жизни – на яд, доставляющий сиюминутное наслаждение; за девушек – запутавшихся, потерянных, не имеющих стержня и решивших отдать тело в качестве платы за дорогие игрушки; за подростков, видящих в том клубе олицетворение мечты.

За Виктора.

Хотя нет. Тут я лукавлю.

Кажется, ненавижу Алю. За неспособность выбрать, за легкомыслие и ветреность, за то, что просто была настоящей безответственной дурой! И никакого сочувствия к ней не испытываю.

Меня переполняет ненависть.

И чертово разочарование.

В нем.

Разочарование, от которого хотелось бы откреститься, но не выходит. И оттого чувствую себя еще хуже.

– Больше всего на свете я не хочу, чтобы ты разочаровывалась во мне. Когда ты смотрела на меня так… как в тот день, когда спрашивала, почему я бросил рисовать… или сегодня, когда заходила сюда… Я же говорил, что тщеславие – моя слабость? А ты здорово его подпитываешь.

Я улыбалась ему, ещё уверенная, что эта история не изменит моих чувств.

– Если благодаря своему тщеславию ты создаешь такое… может, это твоя сильная сторона? Если вам, Виктор Александрович, чтобы творить, жизненно важно слышать, какой вы талантливый и прекрасный, это даже мило.