Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 57 – Екатерина Мордвинцева

В его глазах не было надежды. Была лишь горькая, обжигающая правда и готовность принять любой мой выбор. И в этот момент что-то во мне окончательно сломалось. Стена, которую я так тщательно выстраивала все эти недели, рухнула, не оставив после себя ничего, кроме щемящей нежности и понимания.

Я подняла руку и коснулась его щеки. Он замер, не дыша.

— Я не хочу убежища, Марк, — прошептала я. — Я хочу дома. С тобой.

Слезы выступили на его глазах. Он не стал их смахивать, просто смотрел на меня, и в его взгляде было столько любви, боли и надежды, что у меня перехватило дыхание.

— Я построю тебе дом, Машуля. Я отстрою каждый кирпичик. Я обещаю.

И я поверила ему. Окончательно и бесповоротно.

* * *

Марк

Она прикоснулась ко мне. Добровольно. Сказала, что хочет дома. Со мной. После этих слов мир заиграл новыми красками. Казалось, даже воздух стал чище, а солнце светило ярче.

В ту ночь я не сомкнул глаз. Лежал и смотрел в потолок, повторяя ее слова, как мантру. «Я хочу дома. С тобой». Это было больше, чем прощение. Это было принятие. Признание того, что она готова попробовать снова.

На следующее утро я спустился вниз и застал ее на кухне. Она стояла у плиты и что-то помешивала в кастрюле. На ней был мой старый растянутый свитер, и она была так прекрасна, что у меня снова защемило сердце.

— Доброе утро, — сказала она, обернувшись. И улыбнулась. Просто, без тени напряжения.

— Доброе утро, — я подошел, заглянул в кастрюлю. — Овсянка?

— С корицей и яблоком. Ты же любишь.

Она помнила. Она готовила для меня. Это был простой, бытовой жест, но для меня он значил больше, чем любые слова.

Мы завтракали вместе, за одним столом, как раньше. Разговаривали о пустяках — о погоде, о том, какую мебель выбрать для оранжереи, о том, что нужно купить кроватку. Это была обычная утренняя беседа обычной семьи. И это было самое большое счастье, которое я испытывал за последние месяцы.

После завтрака я поехал в офис. Впервые за долгое время я не чувствовал себя беглецом, покидающим поле боя. Я ехал на работу, зная, что вечером вернусь домой. К ней.

Рабочий день пролетел незаметно. Я разбирал накопившиеся дела, и даже проблемы с одним из поставщиков не выбили меня из колеи. Я был спокоен и сосредоточен. У меня был тыл. Была крепость, в которую я мог вернуться.

Вечером, вернувшись, я застал ее спящей на диване в гостиной. На животе у нее лежала раскрытая книга. Я осторожно забрал книгу, накрыл ее пледом и сел рядом, просто глядя на нее. На ее разметавшиеся по подушке волосы, на темные ресницы, лежащие на щеках, на легкую улыбку на губах. Она была мирна и беззащитна. И она была здесь. Со мной.

Я понял, что готов на все, чтобы защитить этот хрупкий мир. Чтобы больше никогда не стать причиной ее слез. Я поклялся себе в этом. Тихо, сидя рядом со спящей женой, в тишине нашего общего дома, который потихоньку снова становился домом.

Она пошевелилась во сне и прошептала мое имя. Негромко, почти неслышно. Но я услышал. И в этот момент понял — мы на правильном пути. Долгом, трудном, но единственно верном. Пути домой.

Маша

Покой и тишина загородной жизни были нарушены звонком на мобильный. Неизвестный номер. Я ответила из любопытства.

— Ну что, Машенька, наслаждаешься жизнью в золотой клетке? — знакомый до тошноты голос прозвучал в трубке, и у меня похолодели пальцы. Луиза.