Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 84 – Саяна Горская

— А мама… почему она такая?

— У всех людей бывают сложные периоды. Когда внутри очень-очень больно, человек теряет себя. Не понимает, что делает. Так бывает и со взрослыми тоже.

— Но она кричит и злится всегда, когда приходит. Значит, ей всё время больно?

Детская логика режет по-живому.

— Похоже на то, — шепчу. — Но то, что человеку больно, не даёт ему права ранить других. Это её ответственность. Не твоя. Ты тут ни при чём, слышишь?

Анюта двигается под одеялом ближе. Глаза огромные, влажные, в жёлтом свете ночника кажутся ещё зеленее.

— Как жаль, что ты не моя мама, — выдыхает она так просто, как говорят: «жаль, что конфеты закончились». И в то же время так серьёзно, что мои внутренности словно через мясорубку проворачивают.

— Анечка…

— Ты добрая. Ты никогда не кричишь. И когда мне страшно, мне хочется к тебе. Если бы ты была моей мамой, мне, наверное, никогда не было бы страшно.

Сердце сжимаются до боли. Я не позволяю себе заплакать. Сейчас мне нельзя. Сейчас плакать имеет право только она.

— Я очень ценю, что ты приходишь ко мне, когда тебе страшно, — осторожно целую её в макушку. — Это самое важное. Что у тебя есть человек, к которому можно прийти.

— Ты останешься со мной, пока я не усну?

— Конечно. Я никуда не уйду, не переживай.

Ложусь поверх одеяла рядом, так, чтобы не мешать ей. Мерно, убаюкивающе глажу по волосам. Через пару минут её дыхание становится ровнее и глубже. Она закидывает на меня руку, цепляется за рукав моей кофты, словно за спасательный круг. Так и лежу, прислушиваясь к её размеренному сопению и к оглушающим ударам собственного сердца. Только через полчаса аккуратно высвобождаю свою руку из ослабевшей хватки детских пальчиков, наклоняюсь, поправляю одеяло и ещё раз целую её в висок.

— Спи крепко, моя девочка.

Выскальзываю в коридор и тихо прикрываю за собой дверь.

В полумраке опасно выделяется высокая фигура Андрея. Он стоит, прислонившись лопатками к стене напротив. На скуле багровеющий след от недавней пощёчины, по шее разбегаются тонкие красные полосы, оставленные острыми когтями Эллы. Ворот рубашки перекошен, пары пуговиц нет. Видимо, Элла дралась как разъяренная медведица, защищающая своё, но не замечающая, что разрушает этим то хрупкое, что осталось.

Мы сталкиваемся взглядами.

В его глазах нет злости, только усталость и тугой, еле сдерживаемый гнев, направленный явно не на меня.

Беззвучно киваю, отвечая на невысказанный вопрос «как она?». Он так же без слов кивает в ответ: «спасибо».

Между нами повисает тяжёлое, густое молчание. Всё, что можно было сказать словами, уже прозвучало внизу. Всё, что нельзя, копится теперь в этой звенящей паузе.

Отвожу взгляд первой.

Разворачиваюсь и ухожу в свою комнату.

Просыпаюсь утром гораздо позже привычного. Вчера на нервах даже про будильники забыла.

Робкие лучи осеннего солнца уже исследуют комнату, заглядывают в глаза. Но вовсе не они стали причиной пробуждения, а очередной беспокойный сон, который мучил меня всю ночь, но почему-то не позволял пробудиться. Я без конца просматривала вчерашнюю сцену в ускоренной перемотке и замедленной съёмке. Дорисовывала хороший конец и плохой.

И сейчас, тупо глядя в потолок, я всё ещё не могу прийти в себя.

Быстро встаю, привожу себя в порядок. Анюта наверняка уже проснулась, странно лишь то, что меня она не разбудила.