Книга После развода. Шанс вне расписания, страница 32 – Марьяна Карпова

— Я научился у тебя, — он приблизился на шаг, — делать вещи на совесть и с душой.

Он подошёл к окну, глядя на подъезжающий грузовик с последними предметами мебели.

— Завтра привезут диван, — сказал он. — Тот, кожаный, широкий, на котором можно спать.

— Знаю, — кивнула она. — Я сама подписывала накладную.

Он обернулся.

— Дом готов. Осталось последний штрих — выбрать картину для главной стены в гостиной. Ты говорила, что это должен быть финальный аккорд. Я нашел несколько вариантов, но… я не могу выбрать один. Мне нужен твой вкус, твой профессиональный взгляд.

Он говорил о картине, но они оба слышали подтекст. «Финальный аккорд». Чем закончится эта симфония? Завершённым контрактом и вежливым прощанием? Или чем-то ещё?

На следующий день, в почти готовый дом, привезли три картины.

Их поставили прислонёнными к той самой мраморной стене, напротив панорамных окон.

Первая — большое абстрактное полотно в холодных сине-серых тонах, динамичное, дорогое, бездушное.

Вторая — тонкий, графичный пейзаж. Туман над рекой, исполненный меланхолии и одиночества.

Третья… была другой. Не картина в раме, а огромная, на всю стену, текстурная панель из дерева, металла и гипса. Сложная, многослойная композиция, где сквозь грубые, хаотичные мазки и рваные куски металла пробивались тонкие, золотые, почти невесомые линии, складывающиеся в едва уловимый образ — то ли птицу, то ли вспышку света в темноте. По задумке того, кто создал этот необычный арт-объект, он был шершавым на ощупь, неидеальным. При взгляде на него чувствовалось движение, он будто оживал, заставлял замереть, чтоб рассмотреть, уловить заложенную в композицию из трёх таких разных материалов пульсацию жизни, борьбу света и тьмы, боли и надежды.

Они стояли перед ними втроём — Артём, Вероника и приглашённый арт-консультант, который что-то уверенно бубнил об инвестиционной составляющей абстракции.

— Спасибо, мы обсудим, — сухо прервал его Артём, и консультант, кивнув, удалился.

Остались они.

— Что думаешь? — спросил Артём.

— Первая — для офиса биржевого брокера, — без колебаний сказала Вероника. — Вторая — для одинокого поэта, который хочет лелеять свою грусть.

— А третья?

Она подошла ближе, провела ладонью по выпуклостям и впадинам.

— Она… про нас, — вырвалось у неё. — Про тьму, через которую пробивается свет. Про металл, который гнули и ломали, но он не сдался. Про то, что красота может быть несовершенной и живой. Она честная.

— Её создала молодая художница из Питера, — сказал Артём, подходя так близко, что его плечо почти касалось её плеча. — У неё была тяжёлая история. Она почти сломалась, а потом начала создавать это. Она сказала, что это карта её поиска нового смысла, чтобы жить.

— И ты хочешь её купить? — спросила Вероника, глядя на него.

— Я хочу, чтобы она здесь жила, — поправил он, — чтобы она напоминала о том, что даже после крушения можно собрать осколки во что-то новое. Возможно, даже более сильное.

Он повернулся к ней.

— Какая картина должна висеть на этой стене? Какая история будет здесь рассказана? История холодного успеха? Тихого одиночества? Или… история борьбы и света?

Он отдавал ей последнее решение. Не только о картине. О смысле всего, что они создали вместе. Он ставил её перед необходимостью определить суть этого дома. И, по умолчанию, суть их возможного будущего.