Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 21 – Магисса

Но внутри было пусто. Как в том холодильнике. Я смотрела на него не как на мужа. И даже не как на врага. Я смотрела на него как на ошибку в расчетах. Как на партию ткани с браком, которую поставщик прислал по ошибке. Ткань нельзя исправить. Её можно только списать.

Я развернулась и пошла к входной двери. Мои каблуки цокали по ламинату громко, уверенно. Цок-цок-цок. Пусть слышит. Пусть просыпается. Я надела пальто. Замотала шарф. Взглянула на часы. 7:15. Времени вагон. Я успею зайти в кофейню у метро и купить себе круассан с миндалем. Я сто лет не ела круассанов, экономила на фигуре и бюджете. К черту бюджет.

Я открыла дверь. Впустила в квартиру холодный воздух подъезда. — Завтрак в «Макдональдсе», милый, — прошептала я в пустоту коридора. — Если у тебя есть деньги. А если нет — звони Алле.

Я вышла и аккуратно прикрыла дверь. Щелчок замка прозвучал мягко, почти музыкально. Я не стала запирать на второй оборот. Зачем? Здесь больше нечего красть. Все самое ценное — себя — я уже вынесла.

Я спускалась по лестнице пешком, игнорируя лифт. Мне хотелось движения. На улице моросил дождь, но мне он показался освежающим душем. Я вдохнула полной грудью запах мокрого асфальта и выхлопных газов. Это был запах свободы.

В кармане пискнул телефон. Сообщение от Лены с работы: «Зой, ты сегодня будешь? Там новые лекала привезли, разбираться надо». Я улыбнулась и быстро набрала ответ: «Буду, Леночка. Я теперь всегда буду. И лекала разберем, и горы свернем».

Я шла к метро и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает работать маленький, но очень мощный моторчик. Моторчик под названием «Я сама». И этот моторчик работал куда надежнее, чем сердце Аркадия Васюкова.

Швейный цех номер четыре встретил меня привычным, успокаивающим гулом. Для неподготовленного человека это место могло показаться индустриальным адом: полсотни промышленных машин «Juki» стрекотали одновременно, как стая рассерженных механических цикад. Пахло разогретым машинным маслом, текстильной пылью, перегретым паром от утюгов и дешевым растворимым кофе, который швеи пили литрами.

Но для меня это была симфония. Симфония абсолютного, математически выверенного порядка. Я вдохнула этот воздух полной грудью, чувствуя, как отступает тошнотворная домашняя духота. Здесь, в отличие от квартиры Васюковых, действовали законы физики, логики и Трудового кодекса. Если нить натянута слишком сильно — она рвется. Если лекало построено с ошибкой — изделие не сядет, и никакие уговоры, манипуляции или давление на жалость это не исправят. Ткань нельзя обмануть. Ткань не верит в «я старался» или «у меня лапки». Здесь брак называли браком, составляли акт и отправляли в утиль или на переработку, а не сажали во главу стола, называя «кормильцем».

Я прошла к своему рабочему месту — большому раскройному столу, залитому бестеневым светом ламп. Поверхность стола была гладкой, прохладной и чистой. Моя территория. Мое королевство.

— Зоя Павловна! — ко мне тут же подлетела Людочка, молоденькая швея-практикантка, с глазами испуганного олененка Бэмби. На её фартуке виднелось пятно от мела, руки мелко дрожали. — Зоя Павловна, беда! У меня оверлок петляет на бархате! Я уже и натяжение меняла, и иглы... Мастер Михалыч курит на дебаркадере, говорит «настраивай сама, тебе за это диплом дадут», а у меня заказ горит! Партия жилетов, помните?