Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 68 – Магисса

Он замер. Я видела, как в его глазах меняется выражение. Насмешка исчезла. Появилось удивление, смешанное с недоверием. Он ожидал капризов, «мне не нравится», «я хотела не так». Но он услышал язык цифр, допусков и финансовой ответственности. Он увидел перед собой не «тетеньку», а контрагента, выставляющего претензию. Он молча прошел к стене, достал из кармана свою рулетку, приложил. Прищурился, глядя на лазерный луч. Потом повернулся ко мне. На его лице не было и тени улыбки. Только жесткая деловая сосредоточенность.

Он не стал извиняться. Извинения — валюта для слабых. Он повернулся к помощнику, который с любопытством наблюдал за сценой. — Жора! — рявкнул он. — Ломай этот короб к чертовой матери. Весь! И вызови сюда этого рукожопа, который его вчера лепил. Чтобы через час был здесь. Будет переделывать. За свой счет.

Он снова посмотрел на меня. Взгляд был уже другой. Не насмешливый, а оценивающий. Так смотрят на неожиданно эффективный инструмент или на сильного конкурента. — Замеры потом сделаете, — сказал он хрипло. — Когда мы тут вам ровную вселенную построим. Я выключила уровень. — Я подожду, — ответила я. Он кивнул, развернулся и ушел, отдавая на ходу команды. Я осталась стоять посреди хаоса, но теперь это был уже мой хаос. Я остановила производственный процесс, потому что обнаружила дефект. От этого странного, грубого мужчины пахло табаком, опилками и почему-то компетентностью. Он не пытался спорить. Он не пытался свалить вину. Он увидел брак — и отдал приказ его устранить. Действие. Не слова. В моем мире это была высшая форма коммуникации. И уважения.

Мир пах бетоном.

Этот запах был для меня синонимом жизни. Не запах свежескошенной травы, не аромат женских духов, не вонь горящих на бирже акций. А именно этот — густой, щелочной, пыльный запах сохнущего бетона. Запах созидания.

Я стоял посреди чужой, еще не рожденной жизни — трехсот квадратных метров пустоты на тридцать пятом этаже с панорамным видом на тонущий в ноябрьской дымке город. Вокруг меня жужжал мой улей. Бригада Жоры укладывала паркетную доску, в дальнем крыле визжала «болгарка», ровняя какой-то швеллер, а в воздухе висела тонкая взвесь гипсовой пыли, искрящаяся в лучах прожекторов. Это был мой мир. Понятный, материальный, подчиняющийся законам физики, а не капризам.

Я только что закончил телефонный разговор, и во рту остался мерзкий привкус. Звонила хозяйка — та самая, для которой мы сейчас и ваяли этот «дворец в облаках». Ирина, жена какого-то нефтяного бугра, женщина с голосом капризного ребенка и претензиями уровня римского императора. — Вячеслав, я не чувствую в этом оттенке «утреннего тумана», — заявила она мне. — Он слишком... серый. А туман — он с ноткой сирени. И перламутра. Вы меня понимаете? Я не понимал. Я понимал, что такое RAL 7035, «светло-серый». Я понимал, что три ведра английской краски стоимостью в мою первую машину уже нанесены на стены. И я понимал, что сейчас эта курица, начитавшаяся дизайнерских журналов, заставит меня всё перекрашивать, потому что у неё «настроение не то».

— Перекрасим, Ирина, — ответил я тогда с вежливостью удава, который смотрит на кролика. — Подберем вам туман с перламутром. За ваш счет, разумеется. И материалы, и работа. Она замолчала, быстро считая в уме. Деньги эти люди любили больше, чем перламутр. — Я подумаю, — процедила она и повесила трубку.