Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 79 – Магисса

Я медленно положила сантиметровую ленту на стол. Подошла к ней почти вплотную. Она была моложе, выше ростом в своих ботинках на массивной платформе, её лицо было свежим и гладким. Но я вдруг почувствовала себя не старше. А прочнее. Как сталь прочнее олова. — Твои счета, Василиса, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово впивалось, как игла, — оплачивала не щедрость твоего отца. Их оплачивала моя тотальная экономия. Мои некупленные зимние сапоги, потому что «у Аркаши машина требует ТО». Мои невылеченные зубы, потому что «Васеньке нужен новый айфон». Мои несостоявшиеся отпуска, потому что «папе нужно выглядеть солидно перед партнерами». Я была кредитором вашей красивой жизни. Но этот кредит закрыт. С процентами, которые я выплатила своим временем и здоровьем. Я смотрела в её расширившиеся, испуганные глаза. — Отныне, — продолжила я, отчеканивая слоги, — свой комфорт ты обеспечиваешь сама. Я не выдам тебе больше ни копейки. Хочешь платить за учебу — иди работать. В кофейню. В колл-центр. Курьером. Куда угодно. Добро пожаловать в реальный мир. Здесь за всё, включая сочувствие, нужно платить. Трудом.

— Я?! Работать?! — она взвизгнула, и этот звук был полон такого искреннего, неподдельного ужаса, что мог бы показаться смешным, если бы не был так трагичен. — Я учусь! У меня сложная программа! Я не могу тратить время на копеечный труд! Я себя не на помойке нашла! — Тогда проси у папы. У него же «драйв» и «биология». Пусть Аллочка подвинется в своих запросах. Или пусть он продаст её браслет. А еще лучше — пусть он тоже идет работать. По-настоящему. Руками. Говорят, отрезвляет.

В этот момент во мне что-то окончательно умерло. Та последняя, тоненькая ниточка, связывавшая меня с иллюзией материнства. Я смотрела на свою дочь и видела в ней не продолжение себя, а клон Аркадия. Такой же потребитель. Такой же паразит, уверенный, что мир ему должен по праву рождения. Проект «Василиса» оказался таким же убыточным, как и проект «Семья».

— Ты… ты чудовище! — выдохнула она, отступая к двери. Слезы текли по её щекам, оставляя темные дорожки на безупречном тональном креме. — Папа прав! Тебя лечить надо! Ты ненавидишь всех! Ты завидуешь нам, потому что у нас есть жизнь, а у тебя — только твоя пыль и нитки! Она схватила свою сумку, прижимая её к груди, как щит. — Ты и меня бросила! Ты нас обоих бросила!

— Я не бросаю, — сказала я, и голос мой был спокоен, как у хирурга, констатирующего факт. — Я ампутирую. За профнепригодность. Быть дочерью — это тоже работа, Василиса. Это труд души. И ты с ним не справилась.

Она развернулась и бросилась к выходу. — Ненавижу! Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены упал один из моих бумажных чертежей и, планируя, опустился на пол. Я осталась одна. Я подошла к окну. В мутном стекле отражалась бледная, строгая женщина с пустыми глазами. Я не плакала. Я чувствовала фантомную боль. Так болит ампутированная конечность. Ты знаешь, что её нет, что она была поражена гангреной и угрожала всему организму. Но тело помнит. Отказаться от мужа-паразита — это как вырезать опухоль. Больно, но необходимо, и после операции наступает облегчение. Отказаться от ребенка-паразита — это как отрезать себе руку. Часть тебя. Часть, которую ты создавал, в которую вкладывал. Но если в руке гангрена, и она отравляет всю кровь, другого выхода нет. Иначе погибнешь.