Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 80 – Магисса

Я вернулась к своему столу. Подняла с пола упавший чертеж. Разгладила. Вернулась к разложенному на полу шелку. Снова взяла в руки тяжелый, холодный дисковый нож. Присела. Линия. Идеально ровная линия, начерченная меловым карандашом. Мой палец нажал на кнопку. Лезвие зажужжало. Я приложила его к ткани. Ш-ш-ших. Сухой, четкий, безжалостный звук. Звук разрезаемой материи. Звук разрываемой пуповины. Это была единственная музыка, которая мне сейчас была нужна. Музыка созидания, рождающегося из разрушения. Музыка моей новой, честной, одинокой жизни.

от лица Вячеслава

Для меня мир пахнет бетоном.

Не свежескошенной травой, не женскими духами, не деньгами. А именно этим — густым, щелочным, пыльным запахом сохнущего бетона. Это запах созидания. Запах, в котором нет места лжи, сантиментам и пустой болтовне. Всё по-честному: залил, дал схватиться, нагрузил. Выдержал — стоишь. Не выдержал — в утиль.

Я сидел в своей бытовке на тридцать пятом этаже, которую называл «штабом». Скорее, это был сарай, сколоченный из фанеры посреди будущего пентхауса, но отсюда я управлял своим маленьким миром. Я пытался вникнуть в смету. Цифры — арматура, кубы, человеко-часы — обычно мгновенно захватывали мой мозг, выстраиваясь в четкую, понятную конструкцию. Но сегодня система давала сбой.

Зазвонил телефон. На экране высветилось «Ирина-Алые Паруса». Я мысленно застонал. Хозяйка. Жена какого-то нефтяного бугра, женщина с голосом капризного ребенка и претензиями уровня римского императора. — Да, Ирина, — ответил я с вежливостью удава, который смотрит на кролика. — Вячеслав, я сейчас на объекте, — прозвенел ее голос. — Я смотрю на стены. Вы знаете, я не чувствую в этом оттенке «утреннего тумана». Я закрыл глаза, массируя переносицу. Мы три дня подбирали этот чертов «утренний туман». Три ведра английской краски стоимостью в мою первую машину уже были нанесены на стены. — Что не так, Ирина? — Он слишком… серый. А туман — он с ноткой сирени. И перламутра. Вы меня понимаете? Нет, не понимал. Я понимал, что такое RAL 7035, «светло-серый». Я понимал, что такое расход, укрывистость и время высыхания. Я не понимал, что такое «нотка перламутра» в том, что по факту является просто пигментом в связующем веществе. — Перекрасим, Ирина, — сказал я, чувствуя, как во рту появляется мерзкий привкус. — Подберем вам туман с перламутром. За ваш счет, разумеется. И материалы, и работа. Она замолчала, быстро считая в уме. Деньги эти люди любили больше, чем перламутр. — Я подумаю, — процедила она и повесила трубку.

Я швырнул телефон на стол. «Дуры», — подумал я беззлобно, почти устало. Моя жизнь делилась не на мужчин и женщин, а на «делателей» и «говорунов». На тех, кто кладет кирпич, и тех, кто рассуждает о его «энергетике». На тех, кто знает сопромат, и тех, кто верит в фэншуй. И в девяти случаях из десяти женщины, с которыми меня сводила работа, оказывались во второй категории. Капризные, пустые, считающие, что их «я так вижу» — это достаточный аргумент, чтобы ломать несущие стены. Моя бывшая жена была из таких. Красивая кукла, которая вышла за меня, думая, что «строитель — это денежно». А потом оказалось, что строитель — это грязь, пот и разговоры про арматуру, а не про Мальдивы. Она ушла, и я ни разу не пожалел. Бетономешалка, в отличие от бывшей, никогда не врала.