Книга Измена - дело семейное, страница 52 – Аника Зарян

Может, Алёша и так уже всё ей рассказал? Ставлю мысленно галочку – спросить об этом Пашу, когда вернусь из Москвы.

Дома, как и предыдущие несколько дней, Вероника скидывает с себя кеды, сразу идет в свою комнату.

Обидно.

Но я стараюсь дать ей свободу и время. А мне надо успеть собрать сумку.

Разуваюсь, ставлю свою и её обувь в обувницу.

— Лера! – зову дочь.

Потому что вижу и её светло-бежевые слипоны. Беру в руки, разглядываю удивленно – носы разодраны, сбоку, на подошве какие-то черные следы. Это не похоже на мою дочь. Лера очень аккуратная и всегда с особой тщательностью следит за своими вещами.

Зову её во второй раз, но она снова не появляется. Иду к ней сама.

Дочь лежит на своей кровати, свернувшись калачиком. Со стороны может показаться, что спит.

— Лер?

Она не шевелится. Подхожу к кровати, сажусь на край. Вижу слипшиеся ресницы, тонкую полоску высохших слёз от виска к подушке. И ладонь – левую. Мягко беру дочь за кисть, разжимаю сжатые пальцы. Вздрагиваю.

Содранная кожа. Запёкшаяся кровь. Уличная грязь.

— Лера, что случилось? – спрашиваю почти шёпотом. Убираю прядь волос с её лица. Она медленно открывает глаза.

— Ничего, мам, – говорит она глухо. – Упала. Не смотрела, куда бежала.

— Где упала? Почему бежала?

Не отвечает. Совсем, как в раннем детстве, когда она так же могла молчать после невинной шалости, потому что не хотела лгать, но и правду говорить тоже не хотела.
Но то было детство, а сейчас...

Сейчас она смотрит на меня потухшим взглядом.

И от этого мне становится не по себе. Потому что знаю свою дочь. Знаю, что за этим может скрываться что-то страшное.

— Давай обработаем, – встаю, притягиваю её к себе. – Пойдём в ванную.

Она покорно садится, поднимается на ноги, следует за мной. Как сомнамбула. Стоит у раковины, пока я промываю её ладонь тёплой водой. Не морщится, даже когда антисептик касается разодранной кожи. Смотрит в одну точку на кафельной плитке, дышит ровно и неглубоко.

— Лера, – не выдерживаю я. – Милая, ты должна мне сказать. Что произошло? Я должна знать, чтобы помочь тебе.

В голову лезут всякие ужасы.

Она с усилием переводит взгляд на меня. Вижу тень тревоги, которую я время от времени ловила в её глазах долгие годы и списывала на нагрузку в учёбе, на взросление.

Садится на край ванны.

— Я бежала от папы, – выдыхает.

А потом убивает меня правдой, которую держала в себе.

И если до этого момента где-то в глубине души меня и мучила совесть, что я поменяла замки, выкинула вещи и строила план мести, пока Олег лежал в больнице после инфаркта, то сейчас я жалею, что не сделала этого раньше.

Картина встает перед глазами с ужасающей четкостью. Я вижу их – Олега и Марину – в нашей спальне, на нашей кровати. А в дверях – моя девочка.

— Господи.

Десять лет. Моей девочке было всего десять лет. Добрая, домашняя, залюбленная – когда я ложилась на сохранение. И тихая... Непривычно тихая, когда я вернулась тогда домой.

А я думала, это детская ревность к новорожденной сестре...

Уверяла меня, что с ней всё хорошо, а сама одна несла этот ужас в себе. Все эти годы она молчала, глядя мне в глаза, глядя на него, на всех нас, и знала, какой на самом деле её отец. Знала, какой на самом деле наш брак. Не хотела лгать, но и правды говорить не рвалась.