Книга Сезон штормов, страница 92 – Теа (Тея) Гуанзон

— Каэда жива, – всхлипнула Таласин. – Она… во время войны не было лучшего рулевого. Если она нашла коракл, то наверняка улетела от твоих людей и сейчас жива. И ребенок ее жив.

Аларик не смог заставить себя сказать, что шансы на это минимальны. А если она права… Он не знал, как к этому относиться. Если Каэда жива – это делает ее одним их многих врагов государства, еще остающихся на свободе.

Раздирающие его чувства, должно быть, отразились на лице. А может, Таласин просто слишком хорошо научилась его понимать. Она вцепилась в рукав Аларика, будто собиралась притянуть к себе, но вместо этого оттолкнула.

— Вот только не надо притворяться, что тебя это заботит, – выпалила она, все еще плача. – Как ты смеешь обнимать меня, размышляя о том, как это неудобно, что моя подруга выжила…

— Конечно, заботит! – рявкнул он. – Я отдал за эту информацию должность командира одного из непобедимых боевых кораблей нового поколения, так что, очевидно, отчасти меня все же это беспокоит, Таласин…

Она высморкалась в рукав позаимствованной у Аларика туники, не дав ему продолжить.

— Если она когда-нибудь объявится, – угрюмо проговорила девушка, – я хочу, чтобы все оставалось в силе. Она и ее ребенок будут жить здесь, в Ненаваре, под моей защитой.

— Это уже решено. Но я рад, что в последнее время ты не стесняешься предъявлять требования.

Таласин икнула.

— Могу я потребовать, чтобы ты заткнулся?

Аларик нахмурился:

— Если только перестанешь плакать.

Она не послушалась. Жена и раньше слушалась редко, и сейчас определенно не собиралась превращать это в привычку.

Таласин рыдала на разрыв сердца над зыбью черного озера, и соль ее слез смешивалась с дождем, льющим с известнякового потолка. В какой-то момент после войны она заперла мысли о Каэде в дальний уголок разума, заглядывая туда лишь изредка; то был защитный механизм, позволяющий сконцентрироваться и не сойти с ума, прокручивая в голове всевозможные – наихудшие – сценарии.

А теперь дверь в тайную каморку распахнулась настежь, и Таласин выплеснула все, что там хранилось, наружу. Всю вину, весь ужас, всю надежду. Начав плакать, она, похоже, уже не могла остановиться. Захлебываясь слезами, утопая и упиваясь ими. То был переломный момент, достичь которого она так боялась.

Если бы Аларик попытался прикоснуться снова, она бы выцарапала ему глаза. Но он, видно, знал ее достаточно хорошо, чтобы не пытаться – и разве это не печально? Разве это не еще один повод для слез: ведь никто в этой новой жизни не понимает ее так, как заклятый враг. Он был призраком на краю затуманенного поля зрения, неловко стоящим поблизости, пока Таласин заливала одолженную им тунику слезами и соплями. Пока наконец не привалилась к стене, измученная и странно умиротворенная.

Он мигом оказался рядом – поднося бурдюк к ее пересохшим губам. Таласин неохотно хлебнула несколько раз, потом закрыла саднящие глаза. В наступившей темноте она почувствовала, как Аларик, опустив бурдюк, провел костяшками по ее запястью.

То было робкое предложение утешения. Возможно, даже совершенно случайное. Но сердце все равно споткнулось.

«Я очень устала». Эта мысль поразила ее своей простотой. Не открывая глаз, Таласин вслушивалась в свои ощущения. Пальцы его задержались на миг, потом исчезли. И ей на секунду подумалось о том, каково было бы жить в мире, где ей дозволено брать мужа за руку.