Книга Гончар из Заречья, страница 167 – Анна Рогачева

Горислав отпустил его. Отступил к столу, оперевшись о его край.

— Епифан... – прошептал он. – Епифан сказал....

— Ты сам знаешь правду, отец, – Глеб смотрел на него. – Ты просто не хочешь её видеть. Боишься. Потому что, если Ратмир – враг, значит, ты всё это время был слеп. И все те, кого ты казнил, кто по твоей вине погиб... они были правы.

Горислав молчал. Долго. Очень долго. Потом поднял голову – и Глеб увидел в его глазах боль. Тяжёлую, давнюю боль, которую он прятал за вином и жестокостью.

— Завтра, – сказал Глеб. – Я напишу, где мы встретимся. Без свидетелей. Ты сейчас прочитаешь и сожжёшь.

Он достал из-за пазухи лист бумаги, и написав несколько слов карандашом, протянул отцу.

Горислав взяв бумагу, прочитал. Потом молча поднёс к свече. Огонь лизнул уголок, побежал по листу, и через мгновение от записки осталась только горстка пепла.

— Уходи, – сказал князь глухо. – До завтра.

Глеб кивнул и шагнул к двери. Но на пороге обернулся:

— Отец. Я вернулся не для того, чтобы мстить. Я вернулся, чтобы спасти то, что ещё можно спасти. Ты мне дорог. Очень дорог. И я очень хочу увидеть брата и сестру.

Горислав ничего не ответил. Стоял, глядя в огонь, ссутулившись, словно на его плечи опустился камень. Тяжёлая ноша, но сможет ли он её скинуть?

Дождь за окном всё так же моросил, но Горислав его не слышал. Он лежал, глядя в потолок, и пытался понять – приснилось ему всё или нет?

Сын. Его лицо, возмужавшее, жёсткое. Его голос…. Слова, которые падали, как камни в воду. И пепел. В памяти всплыло, как он держал в руках лист бумаги, как огонь пожирал его, превращая в горстку серой пыли.

Горислав встал и побежал в горницу, где вчера пил вино. На столе, рядом с опрокинутым кубком, лежала эта горстка пепла. Значит, не приснилось.

Вернувшись в опочивальню, Горислав сел на постели. Голова гудела, во рту было сухо и горько, но это было не главное. Главное было в груди. Там, где много лет жила глухая, свинцовая тяжесть, вдруг открылась пустота. Такая огромная зияющая дыра, что, казалось, она могла бы вместить всё княжество.

Он закрыл лицо руками и заплакал.

Сначала беззвучно – только плечи вздрагивали, да дыхание перехватывало. Потом слёзы потекли сами, и он не вытирал их, не прятал. Плакал так, как не плакал никогда. Плакал, выпуская со слезами всё, что копилось годами: боль, стыд, злость на самого себя, страх, который он не умел назвать иначе, чем жестокостью.

Сколько он так просидел – час, два? – Горислав не знал. Слёзы иссякли, осталась только пустота и головная боль. И в этой пустоте вдруг начали проступать мысли.

Он думал о сыне. О том мальчишке, которого почти не знал. Которого бил, унижал, заставлял смотреть на казни, чтобы закалить. Который однажды просто исчез – и князь понял, что потерял его навсегда. Он не помнил, что послужило толчком к тому всплеску ярости, когда он убивал жену Глеба. А теперь сын вернулся. Другой. Сильный. С холодным взглядом, от которого у самого Горислава мурашки бежали по спине. И с правдой, от которой хотелось спрятаться.

— Простит ли он меня? Я бы не простил….

Ратмир. Глеб назвал его предателем. Сказал, что видели, как Ратмир выходил из детской. В ту самую ночь, когда детей едва не отравили дымом.

Горислав зажмурился, пытаясь вспомнить. Та ночь. Крик Мирославы. Беготня. Дым, который валил из-под двери. И Ратмир, который примчался раньше всех, который разогнал слуг, который сам выносил детей, закутав их в свой плащ. Который потом стоял рядом с князем, бледный, злой, с горящими глазами, и говорил: «Это враги, князь. Те, кто хотят оставить тебя без наследников. Надо их найти. Надо их покарать».