Книга Гончар из Заречья, страница 2 – Анна Рогачева

Зоя, глубоко вдохнув, выпрямила спину и снова взялась за чашку. Стерла с нее жир, грязь, прошлое. Ополоснула в чистой воде. Поставила на скрипящую полку. Чистую. Готовую к следующему использованию.

Как и она.

Память о падающей вазе, о последнем вздохе в прошлой жизни, все еще ныла в груди тупой болью. Но это уже не было тем паническим ужасом, который она испытывала по началу. Теперь это чувство стало топливом, и напоминанием о том, что было потеряно. И о том, что даже из заплесневелого хлеба и ледяной воды можно сварить “волшебную кашу”. Можно начать с чистого листа. Даже если этот лист - грязный пол в вонючем кабаке и бесконечная гора жирной посуды.

Она провела мокрой рукой по лбу, оставив прохладную полосу. Взглянула на дверь, за которой оставался Ярик, которого она пристроила считать кружки у входа, чтобы не болтался под ногами. Потом снова опустила руки в теплую, грязную воду.

Выжить, - думала она, счищая нагар с котла.Перетерпеть. А там… а там посмотрим. Ведь глина, прежде чем стать чем-то, тоже долго лежит в земле. И ждет своего часа.

И она терла. И ждала.

Он сидел на груде тряпья, в углу промерзшей лачуги, и не плакал. Слезы кончились вместе со вчерашней коркой хлеба. Он смотрел на женщину на полу и ждал, когда она проснется, заорет, ударит его или опять заплачет. Но она лежала неподвижно, и эта тишина пугала его больше крика, больше побоев. Потом она вдруг дернулась, закашлялась, и ее стало рвать сухими спазмами. Она с трудом села и посмотрела на него. Но взгляд был чужой, не как у мамы. Мамин взгляд был мутным, пустым, беспомощным. А теперь взгляд стал каким-то другим. Растерянным и ласковым. Словно она увидела не его, Ярика, а… кого-то другого, того, кого любят. И от этого взгляда, странным образом, стало чуть менее страшно.

— Эй, малыш.

Голос был хриплый, больной, но совсем не злой.

Она попыталась встать, но не смогла и поползла к нему. И когда холодная рука коснулась его щеки, он не отшатнулся, а наоборот, прижал руку к своей ледяной, мокрой от слез щеке. В её прикосновении ощущалась нежность, как раньше. А как было раньше, он никак не мог вспомнить, но точно знал, что было хорошо.

— Новая! Опять залипла? Тазик неси!

Голос Ульяны, поварихи, опять врезался в мозг, отгоняя воспоминания. От неожиданности я опять выронила миску в мутную воду.

— Сейчас я здесь. Зоя. В теле Лельки. Теперь у меня есть ребенок на попечении и работа.

В кабаке стоял невыносимый запах кислого пива, человеческого пота и пережаренного сала. Я мыла посуду, и казалось, что этот запах въелся в кожу, в волосы, в само нутро. Но это был запах жизни. Вернее, выживания.

Я, глубоко вдохнув, выпрямила спину и снова принялась за работу. Мыть нужно быстро и много. Работа нудная, однообразная. Нужно очистить от остатков еды, помыть, ополоснуть, поставить. Каждая дочиста отмытая миска была для меня маленькой победой над хаосом.

Ульяна, помешивая похлебку в чане, искоса наблюдала за новой посудомойкой. Баба была очень странной. Спину ни перед кем не гнула, не заискивала, глаз не прятала. Пришла три недели назад, худая как смерть, с ребенком за юбкой, и даже милостыню не попросила, не стала попрошайничать. Сразу работу попросила. И не просто - дайте что угодно, а деловито так заметила - морковку вы зря целыми бочками выкидываете. Ее если с тмином протомить - и ароматно, и вкусно, да и сытно будет. Повариха, уставшая выбивать провиант у скупого Гнуса, эту мысль оценила.