Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 18 – Надежда Паршуткина

— И это все? — не удержалась я, и в моем голосе прозвучала неподдельная досада. — Ты просто будешь… читать?

Он поднял на меня взгляд поверх страницы. Его выражение лица оставалось невозмутимым.

— А что не так? Книга очень интересная. «Трактат о влиянии лунных фаз на стабильность межмировых барьеров» XII издания, с комментариями архимага Альтея. Захватывающее.

— Я думала, ты займешься чем-то… волшебным, — пробормотала я. — Или важным.

— Это и есть важное, — он вернулся к чтению, и в его позе читалось окончательное решение диалога.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким шелестом переворачиваемых страниц и отдаленным стрекотом ночных насекомых. Мне стало неловко просто стоять. Я подошла и села на скамью напротив, скрестив руки на груди. Отчаянно пытаясь разрядить атмосферу и пробить его ледяную броню, я начала болтать. Говорила о первом, что приходило в голову: о том, что суп за обедом был, на мой взгляд, пересолен; о странной птице с хрустальным оперением, которую видела сегодня утром у фонтана; о новом узоре для вышивки, которому меня научила Агафья.

Он не отрывал глаз от книги. Лишь изредка, в ответ на мою беспорядочную болтовню, он бросал короткие, отточенные, как кинжалы, фразы, от которых кровь снова приливала к моим щекам.

— Если тебе не нравится кухня Агафьи, замок не лишен альтернатив. Кухня в западном крыле полностью функционирует. Поваренных книг, правда, там нет. Придется полагаться на свою интуицию.

— Та «птица», которую ты видела, является элементалем низшего воздуха. И, настоятельно советую, не пытайся с ней подружиться или накормить. Их диета состоит из пыли и солнечных лучей. А твое дружелюбие может быть воспринято как агрессия.

— Вышивай себе на здоровье. Только избегай использовать шелк из кладовой в восточном крыле. Он пропитан… защитными составами. Может нейтрализовать твою магию на пару дней. Будет обидно, если в разгар урока ты не сможешь вызвать даже искру.

Каждая его реплика была одновременно ценным советом и ядовитой колкостью. Он не повышал голос, не проявлял раздражения. Он просто… возводил стену. Высокую, гладкую, неприступную стену из слов, за которой продолжал наслаждаться своим уединением и трактатом о межмировых барьерах. А я сидела по ту сторону, чувствуя себя все более одинокой, глупой и абсолютно ненужной, понимая, что проиграла эту битву, даже не успев понять, как ее нужно было вести.

Невыносимая тишина, прерываемая лишь шелестом его страниц, давила на меня сильнее, чем любое магическое напряжение в Обсидиановом зале. Он строил стену, а я чувствовала себя ребенком, который бьется кулачками в неприступную каменную глыбу. Отчаяние подступало к горлу, и слова понеслись сами, вырываясь наружу, словно прорвавшая плотину вода.

Я заговорила о доме. О Солнечном Граде. Сначала робко, потом все быстрее, с нарастающей тоской. Я рассказывала о том, как пахнет свежий хлеб из дворцовой пекарни по утрам, о шумных ярмарках, где торговцы зазывали покупателей, а уличные артисты жонглировали огнем. О праздниках, когда весь город утопал в гирляндах и музыке.

— А в дни летнего солнцестояния, — тараторила я, глядя в темнеющий сад, но не видя его, — Мы все выходили на главную площадь. Разжигали огромный костер, и люди, все, от мала до велика, брались за руки и водили хороводы. Пели такие простые, глупые песенки про березки да ручейки… А я стояла на балконе с отцом и смотрела вниз на это море улыбающихся лиц… И все кричали: «Да здравствует принцесса!» — голос мой дрогнул. — Они меня любили. Просто любили, не зная, что я… это.