Книга Двор Истлевших Сердец, страница 267 – Элис Нокс

Меня.

Окровавленную, завёрнутую в чужой плащ, в руках Лиса.

Лицо исказилось так, что на мгновение он перестал быть похожим на себя — шок, ужас, первобытный, животный страх, что стирал всё остальное, оставлял только одно: она умирает.

— МЕЙВ! — Голос взорвался, разорвал тишину, эхом ударился о деревья, вернулся многократно усиленным.

Он сорвался с алтаря — неловко, не рассчитав, что ноги ослабли, — упал на колени, ударился о камень, но поднялся, пошатнулся, сделал шаг.

Ещё шаг.

— НЕТ! НЕ СМЕЙ! МЕЙВ, ОТКРОЙ ГЛАЗА!

Побежал — спотыкаясь, падая на руки, поднимаясь, снова падая, но бежал, и каждое движение стоило усилия, но он не останавливался, и в глазах был такой ужас, такое отчаяние, что сердце, ещё бившееся где-то в груди слабо, пропустило болезненный удар.

Прости.

Прости, что не смогла остаться.

Что оставляю тебя одного.

Дыхания не было. Грудь не поднималась.

Темнота наползала, и я уже почти ушла в неё, готовая отпустить, — но вдруг чьи-то руки вырвали меня из объятий Лиса.

Грубо. Отчаянно. Яростно.

— НЕТ! — Голос, что я узнала бы среди тысяч, сорванный, надломленный, полный такого первобытного ужаса, что даже сквозь темноту достиг меня. — НЕ СМЕЙ! МЕЙВ, СЛЫШИШЬ?! НЕ СМЕЙ УХОДИТЬ!

Рован. Это был Рован.

Он прижал меня к груди — крепко, отчаянно, словно мог удержать силой рук, не дать душе уйти, и я чувствовала, как его сердце колотится — быстро, панически, как дрожат руки, что держали.

— Вернись. Прошу. Вернись ко мне. — Голос сорвался. — Не оставляй меня. Не сейчас. Не после всего.

Губы прижались к моему лбу — горячие, влажные, и я поняла, что он плачет.

Рован. Король, что не знал слёз столетиями, плакал.

Надо мной.

— Я не отпущу тебя, — прошептал он, и слова дрожали, ломались. — Слышишь? Не отпущу. Даже если придётся вырвать тебя из лап самой Смерти.

Рот прижался к моему — отчаянно, грубо, и он выдохнул в меня, пытаясь вдохнуть жизнь обратно, отдать то, что осталось от его магии, от его силы.

Тепло вспыхнуло — слабое, мерцающее, но оно было.

Искра. Крошечная искра в темноте.

И я ухватилась за неё.

Не отпущу. Ты не отпустишь — и я не отпущу.

Останусь. Для тебя. Ради тебя. Ради нас и нашего малыша.

Грудь дёрнулась. Вздох вошёл — хриплый, болезненный, но вошёл.

— Вот это уже лучше, — донёсся голос Лиса откуда-то сбоку, и в нём прорезалось облегчение, что он пытался скрыть под привычной иронией, но не смог. — Продолжай дышать, пожалуйста. Это, знаешь ли, довольно важно для продолжения существования.

Сознание возвращалось медленно, по крупицам, словно кто-то собирал меня заново — мысль за мыслью, ощущение за ощущением, память за памятью.

Сначала было только тепло.

Мягкое, обволакивающее, приятное, так непохожее на холод, что был последним, что я помнила перед темнотой.

Потом запах — дерево, дым, что-то хвойное и травяное, пряное, знакомое, хотя я не могла сразу понять, откуда знаю.

Звуки пришли следом — тихие, приглушённые: потрескивание огня в камине, шелест ткани, чьё-то ровное, глубокое дыхание рядом.

Ощущение тела вернулось последним — тяжесть конечностей, мягкость под спиной, одеяло, накрывающее до подбородка, и тупая, ноющая боль, что пульсировала в боку, в плече, в бедре, напоминая о ранах, но не острая, не невыносимая, а приглушённая, словно кто-то позаботился, залечил худшее.