Книга Двор Истлевших Сердец, страница 268 – Элис Нокс

Веки были такими тяжёлыми, что казалось, кто-то положил на них камни, но я заставила — медленно, с усилием, преодолевая сопротивление, — и они приоткрылись.

Потолок.

Деревянный, с резными балками тёмного дерева, что переплетались, создавая сложный узор из листьев, ветвей, животных, застывших в древесине. Между балками виднелась роспись — тусклая в полумраке, но различимая: осенний лес, багряные и золотые листья, олени между деревьями, луна, что висела над всем этим, полная, серебристая.

Знакомо.

Я попыталась повернуть голову — осторожно, боясь, что закружится, что боль вспыхнет, — и получилось, медленно, но получилось.

Комната.

Большая, просторная, залитая мягким, золотистым светом, что исходил от камина слева, где огонь потрескивал, танцевал, отбрасывал живые тени на стены.

Стены были из того же дерева, что и потолок, покрыты гобеленами — огромными, от пола до потолка, изображающими сцены охоты, битв, праздников, всё в тёплых, осенних тонах.

Мебель — массивная, резная, старинная, но ухоженная: шкаф в углу, комод у противоположной стены, два кресла у камина, стол, заваленный книгами и свитками.

И кровать, на которой я лежала.

Широкая, с высоким резным изголовьем, покрытая мягкими мехами, шерстяными одеялами, подушками, что пахли травами — лавандой, шалфеем, чем-то ещё, успокаивающим.

И рядом, на стуле, придвинутом вплотную к краю кровати, сидел Рован.

Склонившись вперёд, он держал мою руку в обеих своих — крепко, не отпуская, даже во сне, — и голова покоилась на краю кровати, рядом с моей рукой, лицо повёрнуто в сторону, и дыхание было ровным, глубоким.

Спал.

Впервые за всё время, что я знала его, выглядел не королём, не воином, не хищником.

Просто уставшим мужчиной, что дремал неловко, в неудобной позе, не разжимая хватку, боясь отпустить.

Лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли тёмные круги, глубокие, почти синие, выдающие бессонные ночи. Щетина заросла неровно, местами гуще, местами реже, и волосы растрепались, падали на лоб, спутались. На скулах проступали следы ссадин, царапин, почти зажившие, но ещё видные.

Одет просто — льняная рубашка, расстёгнутая у горла, помятая, тёмные штаны, и босые ноги, он выглядел так... человечно, так устало, так моим, что горло сжалось, и слёзы подступили.

Он здесь.

Жив.

Мы оба живы.

Память хлынула — поляна, Рианна, статуя, воительницы, кровь, боль, темнота.

Всё кончилось. Мы выжили.

Пальцы дрогнули в его ладонях — слабо, едва заметно, но этого хватило.

Рован дёрнулся, голова приподнялась резко, и глаза распахнулись — мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию, как просыпаются те, кто привык к опасности, кто столетиями спал вполглаза.

Янтарный взгляд метнулся по комнате — инстинктивно проверяя угрозы, — потом упал на моё лицо.

И замер.

Секунда тишины, пока осознание приходило, пока он понимал, что видит не сон, не иллюзию.

Потом лицо изменилось — напряжение стекло, сменилось таким облегчением, такой всепоглощающей радостью, что на глазах выступили слёзы.

— Мейв, — выдохнул он, и голос сломался, задрожал. — Ты... ты проснулась... наконец-то...

Не отпуская мою руку, он поднялся со стула, склонился над кроватью, и свободная рука коснулась моего лица — нежно, осторожно, как касаются чего-то невероятно хрупкого, драгоценного, что может разбиться.