Книга Симфония мостовых на мою голову, страница 71 – Анна Рудианова

Давид смотрел на свои руки, сложенные на коленях, и жевал нижнюю губу, вжимая её себе в брекеты до побеления.

— Давай я буду тебя лечить, а ты рассказывать? — предложила, набирая на ватную палочку зелёнку.

Парень кивнул, повернулся ко мне и скинул с плеча халат.

Я с трудом флакончик с зелёнкой в руках удержала. И челюсть. Глаза прилипли к бордовому соску, заострившемуся не иначе как из-за холода.

Нет, я голых мужчин видела. Один батя чего стоит, гарцующий в труселях по коридору. Но тут было совершенно другое.

Мне словно глаза приклеили к коже Давида.

Вот не сдвинуться ни на миллиметр. Да ещё и этот блеск влажного тела, аромат моего мыла с ванилью.

У Давида оказалась на удивление тренированное тело. Нет, худое и тощее, но с мышцами и как-их-там-называют? Такими прикольными штуками на руках, потрогать бы.

Я… я... я... так не могу лечить.

Но надо.

Транс сошёл на нет, стоило увидеть огромную кровавую полосу на боку у Давида.

— Что? Это кто посмел?! — возмущению моему предела не было. Да как по такому телу-то можно бить?! И вообще, не твоё — не трогай! И Хворь — гад, какого ж хрена он в драки, зараза, лезет, моё личное уродует!

Моё?

Личное?

Да не суть важно.

Да, мне нравится Давид.

Теперь осталось понять, насколько это взаимно.

— Анна, первая жена отца, моя настоящая мать, — огорошил Хворь. Он смотрел прямо перед собой расфокусированным, слепым взглядом. Очки валялись рядом на кровати.

Я нечаянно ливанула перекиси водорода в два раза больше, чем следовало. Парень дёрнулся.

— Сочувствую. Ты ведь даже не знал её, — что ещё можно сказать в такой ситуации?

— Может, и к лучшему? — Мне показалось, что Давид стёр слезу со щеки. — Она ведь та самая убийца. Теперь понятно, почему за мной таскается эта тварь, — кивок в правый угол моей комнаты.

Вот ёжики-уёжики, он притащил с собой своего призрака!

— Убитая требует возмездия, требует от меня, потому что я родственник убийцы.

— Дети не отвечают за ошибки своих родителей. Ты ни в чём не виноват. — Я сосредоточилась на зелёнке и ранах. Количество синяков на теле Давида впечатляло. Синие — свежие, жёлтые — почти зажившие, кровоточащие — совсем страшные.

— Она была сумасшедшей, и отец думает, что я стану таким же, — пробормотал парень.

Я переместилась так, чтобы видеть его лицо, и принялась за обработку болячки на скуле. Длинная тонкая полоса рассекала левую часть лица, обрывалась у носа и кусочком продолжалась на верхней губе.

— Ты не сумасшедший. Точно. Я же видела и записи, и занавески. Там что-то есть. — Я старалась мазать нежнее, и даже смайлик нарисовала, не на ране, конечно, а на щеке. Но Давиду всё равно было больно. Он морщился, терпел, пытался сидеть спокойно. Но когда я дотронулась ватной палочкой до его рта, вздрогнул и уставился на меня.

Серые глаза с белыми, точно седыми ресницами — будто про́пасть в холодную бесконечную зиму.

Тонкие побеги слёз тянулись к носу парня.

Я стояла слегка наклонившись, безумно близко к Давиду. Один рывок, и это могло бы стать поцелуем.

Искусанные сухие губы пришли в движение:

— Он боится, что я могу стать преступником, Ира.

Какой у него грустный хриплый голос.

У меня у само́й защипало глаза от невозможности прикоснуться к нему. Ведь это неправильно и стыдно пользоваться его слабостью. Ведь Давид пришёл ко мне за поддержкой.