Онлайн книга «Турецкая (не)сказка для русской Золушки»
|
Я ничего не чувствую, кроме пульса в висках и этой оглушительной, вселенской тоски, которая разрывает грудь. И так два месяца… Одиночество. Такое же соленое, как брызги на моих губах. Такое же бесконечное, как этот пролив, что разделяет два континента. Я смотрю на ту сторону, на азиатские огни, которые расплываются в пелене дождя, и думаю о нем… Кемаль. Я приходила сюда его рисовать. Раньше. Когда он был лишь силуэтом из прошлого, навязчивой идеей, тенью, которую я боялась назвать по имени. Я садилась вот здесь, у самой воды, с блокнотом, и пыталась поймать его в линиях. Я рисовала стаи чаек, кричащих над водой, яхты, покачивающиеся на рейде, старика-рыбака с вечными сигаретой и фамильной печалью в глазах. Я хотела рисовать Стамбул, свой Стамбул, раз уж печальная судьба свела меня с этим древним и вечно молодым городом… Но выходил всегда Он. Его жесткая линия челюсти в изгибе волны. Его темные, обжигающие глаза — в глубине Босфора… Его властные руки, что сжимали мое тело всего несколько страстных ночей, но я не могу об этом забыть… В том, как ветер гнет верхушки кипарисов на холмах, а капризное солнце то и дело улыбается между свинцовых туч, словно бы улыбка любимых жен султана выглядывает из машрабий дворца Топкапы… Кемаль был моим Стамбулом… Что я чувствовала тогда? Страх. И надежду… Страх, что он лишь плод моего воображения. И надежду, что однажды он выйдет из этого тумана, сотканный из моих же линий, и скажет… Что он скажет? Я не знала. Я просто рисовала. И ждала… А теперь я здесь. И я знаю. Я люблю его… Хоть мне и больно от этой любви… Эта мысль обжигает сильнее ледяного ветра. Я люблю его так, как этот город любит свои районы — беззаветно, навечно, принимая и солнце, и этот дикий, бешеный шторм. Я люблю его, и от этого одиночество становится невыносимым. Оно не внутри — оно снаружи. Оно в этих пустых улочках, куда разбежались люди, прячась от непогоды. Оно в запертых ставнях кофеен, где мы могли бы сидеть, прижавшись друг к другу, и пить чай из тюльпанообразных стаканов… Я бы норовила взять вкусный рахат лукум, обсыпанный пудрой, а он бы осуждающе одергивал мою руку, закатывая глаза… Разве можно чай пить со сладостями? Разве можно смешивать два столь ярких удовольствия? Оно в этом безумном ветре, который воет так же, как воет моя душа… Говорят, Босфор — это сердце Стамбула. Если так, то сегодня оно бьется в аритмии. Оно бьется так же, как мое… Я закрываю глаза, подставляя лицо дождю. Пусть смоет. Пусть оставит только одно — эту пульсирующую боль любви к мужчине, который, возможно, сейчас думает, что я предала его… Который, возможно, ненавидит меня. Который, возможно… Даже если он ненавидит, мне все равно. Потому что эта боль — единственное, что доказывает… Я жива… Нет, любовь не убивает, я ошибалась. Любовь — и есть жизнь, просто жизнь с болью… Я стою так долго. Секунды или часы — время здесь, в шторме, теряет смысл. И вдруг… Тишина. Нет, не тишина. Шторм не стихал. Но внутри меня, в этом вихре отчаяния, что-то останавливается. Замирает. Как будто само время коснулось моего затылка ледяным пальцем… Я чувствую его спиной. Это невозможно. Это абсурд. Совершенная невозможность… Но каждая клетка моего тела, каждая капля дождя на моей коже вдруг начинает петь на одной частоте. |