Книга Предатель. Я выбираю себя, страница 4 – Ирина Манаева

А потом всё закончилось так быстро, что я даже не успела понять, в какой момент перестала быть мамой.

Белая палата, слишком спокойный голос врача и пустота.

Не та, что вокруг. Та, что внутри, когда ты встаёшь - а в тебе уже никого нет, и хочется выть, только слёзы не вымывают той боли, что поселилась внутри – бесконечной и безмерной.

Помню, как вернулась домой и первым делом открыла ящик. Там всё ещё лежали вещи: маленькие носочки, которые я зачем-то купила «на вырост», куча нейтральных ползунков, что подойдут и девочке, и мальчику, молочный плед с медведем, погремушка с жирафом, которая мне безумно понравилась, какая-то нелепая шапочка, потому что она была «ужасно милая».

Я тогда села на пол и не могла закрыть этот ящик, перебирая содержимое, и просто ревела, насколько хватило сил. Трогала вещи и мне казалось, если закрою - окончательно признаю, что всё – малыша больше нет.

Лёва говорил, что нужно отвлечься, что мы попробуем снова, и сейчас медицина творит чудеса. Он говорил правильно, очень правильно в тот момент, может, потому я и не сломалась, что он поддержал.

Потом было ЭКО. Слово, которое раньше казалось чужим, медицинским, не про меня, внезапно стало единственным вариантом счастья.

Уколы по расписанию, гормоны, ожидание. Я тогда жила от процедуры к процедуре. Не мечтала, не представляла, боялась снова что-нибудь купить, даже смотреть на детские отделы не хотела, словно именно это могло помешать нашим планам.

А те первые вещи я собрала в коробку и отвезла в дом малютки, потому что они были куплены именно моему неродившемуся малышу, и эту боль следовало отпустить.

Женщина на приёме спросила:

— Передать кому-то конкретно?

Я только головой покачала. Потому что если бы она спросила ещё что-нибудь, я бы там и разрыдалась. А вышла на улицу и стало физически легче, будто я сделала что-то правильное. И только потом, спустя время, я снова позволила себе поверить, что счастье может вернуться. Что можно ещё раз попробовать стать мамой. Что тело - не враг, и что не всё кончается одной потерей.

Когда тест показал две полоски после ЭКО, я не плакала. Сидела и смотрела на них, не в силах пошевелиться. Я боялась радоваться почти до самого второго триместра, боялась покупать вещи и говорить о беременности вслух.

Но потом она начала шевелиться. Сначала едва-едва, потом увереннее, и мне стало намного легче.

Мы так долго к ней шли.

Я так долго к ней шла.

И вот теперь сижу в примерочной магазина женского белья и пытаюсь понять, как в этой истории вообще мог появиться ещё кто-то, кто произносит слово «наш»?

Сходить с ума - последнее, что могу себе позволить.

Эта мысль приходит неожиданно трезво, как будто кто-то включил в голове холодный свет. Паника ни разу в жизни не помогла: ни тогда, в больнице, ни во время бесконечных ожиданий анализов, ни на ЭКО. Не поможет и сейчас, только дров наломаю.

Отец учил нас с Кирой, что в любой ситуации первое, что следует – успокоиться, потому что на горячую голову можно сделать то, о чём потом много раз будешь жалеть.

Я – дочь своего отца, пусть и не захотела разбираться в бесконечных законах, как старшая сестра. Я всегда хотела создавать реальность, а не копаться в бумагах, и он не настаивал на смене ориентиров. Может ещё и потому что тот несчастный случай, произошедший с Кирой три года назад, был вовсе не случайностью. Они взялись за громкое дело, отцу предлагали взятку, а он был слишком принципиальным.