Книга Вторая семья. Неверный, страница 76 – Ирина Манаева

Мечтать можно. Все мы мечтаем. Там у нас может быть хоть гарем мужчин, по одному на день недели. Мускулистые, накачанные, азиаты и европейцы, с длинными волосам и страстным взглядом. Или же пусть будет один единственный, который изменится ради тебя. Тот, кто жизнь отдаст за семью. Идеальный и мифический. Таких не существует. Проще найти горячих любовников…

Вспоминаю отца, тут же решая сделать всем поблажку. Есть настоящие мужчины, жаль только, что они, как шерстистые носороги: на грани вымирания.

— Просто подумай, — рисую Лизе картину возможного развития события. — Всё издания только и говорят об этом. Обсуждают личность твоего Влада, горюют, что он погиб. А потом бах — он жив.

— Я звонила его другу, он не стал бы лгать, — голос холодный и отстранённый.

Сажусь так, чтобы обнять сестру. Мы по очереди успокаиваем друг друга. Теперь моя.

— Хотела вычеркнуть его из жизни, — признается Лиза. — Собиралась начать всё заново, может, потом простить. Не для него, для себя. И жить дальше. Я же его пыталась похоронить, — теребит домашние штаны, — не по-настоящему, конечно, в голове. Но пока не могу.

— Слишком мало времени прошло.

— Как и у тебя. Только что-то я не вижу, как ты убиваешься по Рубцову.

Замираю, прокручивая её слова в голове.

— Хочешь сказать, что я бесчувственная? — удивлённо подкидываю брови.

— Нет. Просто…. — она мнётся. — Такое чувство, что ты это восприняла куда проще. Может, потому что не любила.

— Да, Лиз. Жила по расчёту, подсыпала яд в кофе, — отстраняюсь от неё.

Чтобы в душе был покой, следует столько усилий приложить, а вот завести может любой одной единственной фразой. Например: аааа, ты та ещё стерва, мужа даже не любишь, раз не убиваешься по нему, не сушишь сопли на батарее, не мечтаешь, чтобы он вернулся.

— Мы должны были собираться вечерами и оплакивать мою жизнь? — кажется, разошлась не на шутку, и внутри поднимается ураган негодования. Да я столько с собой говорила, чтобы не сойти с ума.

— Чужие дети быстро растут, — поднимаюсь с места.

— Чего? — не сразу понимает она.

— Чужие переживания быстро уходят, — перефразирую на наш лад.

— Карин, я не хотела тебя обидеть, — куксится сестра, и я сбавляю обороты.

— И когда намерена ехать?

— Завтра. Билеты есть. Как раз успею к церемонии.

— Ты же помнишь про ребёнка?

— Все летают, Карин. Мне надо с ним попрощаться, слышишь? Это же в последний раз. Я его больше не увижу никогда, — её глаза снова наполняются слезами, а я говорю, насколько это вредно малышу. — Думаю, и ты бы пошла к Рубцову на похороны.

От её слов становится неуютно.

— Давай без предположений, — останавливаю её, пока Лизу не унесло куда не следует. — И как ты вообще видишь своё появление? Там же будет куча народа, родственники.

— Потому планирую благополучно затеряться. Не думаю, что меня кто-то узнает. Даже парик себе купила.

— Подготовилась, значит, — горько усмехаюсь, только сердце всё равно не на месте. — Ты уверена, что оно тебе нужно? Сходи в храм, если уж так хочется отпустить его с миром, закажи…, - пытаюсь вспомнить слово, — панихиду или как там это называется. Не сильна я в православии.

— Я так решила, — твёрдо говорит Лиза, и мне приходится принять её мнение.

— Когда обратно?

— Переночую у себя, отдохну. Вещи соберу кое-какие. Недолго. Через день или два вернусь. Как раз помогу собраться тебе. Ты нашла квартиру?