Книга Фиалковый роман, страница 103 – Манна Небесная

Владимир Владимирович слушал эту исповедь с каменным лицом, только желваки ходили на скулах, выдавая его внутреннее напряжение. Он смотрел на Алевтину с каким‑то новым выражением — смесью вины, сожаления и, возможно, запоздалого понимания.

— Я ушла оттуда в слезах… — голос Алевтины стал тише, почти шёпотом. — Не знала, куда идти, что делать. И тут навстречу мне попался Сергей — брат Андрея. Он спросил меня, что случилось… Я всё рассказала ему сквозь слёзы. Он не стал меня осуждать или расспрашивать лишнего. Просто сказал: «Пойдём со мной».

Она сделала глоток остывшего чая, будто пытаясь найти в этом простом действии опору.

— Он привёл меня к себе домой… Устроил меня там… заботился обо мне как о родной сестре. Он единственный верил мне тогда и поддерживал. А когда он погиб… — она закрыла лицо руками, плечи её затряслись. — Они прогнали меня оттуда… Андрей и Екатерина. Кричали в морге и прогнали, даже не дали попрощаться…

В кухне повисла тяжёлая тишина. Слышно было лишь тиканье старых часов на стене да прерывистое дыхание Алевтины. Сергей чувствовал, как внутри него всё переворачивается — он пытался осмыслить услышанное, соединить разрозненные фрагменты в единую картину.

Владимир Владимирович прокашлялся, и этот звук прозвучал неожиданно громко:

— Тина… прости меня, старого дурака, за вопрос… Но почему ты ни разу не пришла ко мне?

Алевтина подняла на него усталый взгляд, в котором отразилась вся тяжесть прожитых лет:

— К вам? Владимир Владимирович… я боялась вас тогда больше всего на свете. И Ангелину Эдуардовну тоже боялась до дрожи в коленях. Ещё со дня рождения Вики в её доме… — она горько усмехнулась. — Да и помогли мне… мои одногруппники по институту не дали мне ни секунды сомневаться в своём выборе. Они сказали: «Тина, ты должна думать о ребёнке. Не лезь в этот мир — он тебя проглотит и не заметит».

Владимир Владимирович снял очки и устало потёр переносицу. Он выглядел вдруг очень старым, измождённым, словно годы навалились на него разом.

— Что ж… Теперь это уже неважно. Важно то, что будет дальше, — он выпрямился, и прежняя властность вернулась в его голос. — Сергей Андреевич, — он впервые назвал его по имени‑отчеству, и это прозвучало как признание, как знак уважения, — я должен сказать тебе кое‑что важное.

Сергей напрягся всем телом, готовясь услышать слова, которые изменят всё.

— Твой отец совершил много ошибок в жизни… — продолжал Владимир Владимирович, и в его голосе звучала непривычная для него мягкость. — Но закон есть закон. Ты — его законный сын по крови, и он не может быть лишён общения со своим родным ребёнком только потому, что так случилось, так удобно его жене или ему самому было семнадцать лет назад прятать голову в песок!

Он говорил чётко и властно, но в его глазах читалось что‑то ещё — возможно, надежда, возможно, раскаяние.

— Когда Андрей поправится после этой истории (а он поправится!), всё должно измениться радикально! Ты имеешь полное право знать свою семью! Ты имеешь право общаться со мной как с дедом!

Он сделал паузу и добавил мягче, почти по‑отечески:

— Я не прошу тебя называть меня дедушкой прямо сейчас или вообще когда‑либо называть так официально… Это слишком личное слово для незнакомого человека. Но я готов быть им по факту родства и по зову сердца.