Книга Фиалковый роман, страница 90 – Манна Небесная

Всё изменилось за одни сутки. Мир рухнул из-за одного неверного поворота на горном склоне.

А я лежала одна в темноте своей комнаты и думала о том, как хрупка человеческая жизнь и как быстро праздник может превратиться в борьбу за выживание .

София

Мир сузился до размеров одной палаты. Это была не просто комната, а высокотехнологичный кокон, отделяющий нас от реальности. Стены выкрашены в безжизненно-бежевый цвет, который в современных клиниках почему-то называют «успокаивающим». Воздух здесь был другим — стерильным, пахнущим озоном от кварцевых ламп и чем-то едва уловимым, химическим, что ассоциировалось только с отчаянием. Это был запах надежды, смешанной с антисептиком.

Первые сутки прошли в каком-то лихорадочном бреду организационных хлопот. Нас встретили, разместили в гостевом корпусе при клинике — месте, где родственники пациентов пытаются сохранить видимость нормальной жизни, пока их мир рушится. Я не смогла находиться дома, как мама, поэтому приехала в клинику и теперь сидела в кресле у панорамного окна гостевой комнаты, глядя на заснеженный лес. Снег здесь был не таким праздничным, как в Альпах. Он казался грязным, серым, тяжёлым. Внизу, у главного корпуса, постоянно мигали синие и красные огни подъезжающих и уезжающих машин скорой помощи. Каждый раз, когда я слышала сирену, сердце пропускало удар.

Дедушка взял на себя всю «внешнюю» коммуникацию. Он превратился в центр управления полётами: бесконечные звонки, переговоры с врачами (которые говорили на латыни и медицинском жаргоне так быстро, что я едва успевала понимать суть). Бабушка Ангелина пыталась создать подобие домашнего уюта — приносила термосы с чаем, заставляла нас есть, хотя еда казалась мне картонной. Моя всегда спокойная и уверенная в себе мама стала нервной и рассеянной.

А я... я просто пыталась понять,как мой сильный и ловкий папа попал в такую ситуацию и как жить с этим.

* * *

— Софи! — голос бабушки раздался в коридоре — Зайди пожалуйста!

Я бросила книгу,которую пыталась читать и побежала в палату к отцу.

Палата была залита холодным светом дневных ламп. Папа лежал под капельницей. К его телу тянулись провода от мониторов, которые пищали с монотонной настойчивостью. Но самым страшным был не вид аппаратуры. Самым страшным был цвет его кожи. Она приобрела какой-то землистый, желтовато-серый оттенок.

Рядом с кроватью стоял дедушка и лечащий врач — высокий мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами и глубокими складками у рта.

— мы получили результаты последних анализов, — начал он без предисловий. Его голос был профессионально спокоен, но я видела, как побелели костяшки пальцев на папиной руке. — Ситуация осложнилась.

Бабушка побледнела так сильно, что я испугалась, что она сейчас упадёт в обморок.

— Что значит «осложнилась»?

— У него развилась пневмония на фоне переохлаждения и травмы грудной клетки. Это ожидаемо при таких условиях эвакуации и длительном пребывании на холоде до оказания помощи.

— Пневмония? — переспросила я тупо. Слово казалось слишком простым для того ужаса, который творился вокруг.

Врач кивнул и переключил внимание на монитор.

— Но это не всё. Мы видим признаки системной воспалительной реакции. Лейкоциты зашкаливают, прокальцитонин высокий. Мы подозреваем присоединение бактериальной инфекции. Возможно, сепсис.