Книга Смерть под куранты, страница 101 – Валерий Шарапов

— Значит, эта… рыжая тварь, – медленно проговорил Макс, – специально пнула… Валентину под столом, чтобы потом… этот выродок… этой самой фразой отвлек ее во время укола?!

— Похоже, что так, – кивнул сыщик, тотчас пожалев об этом.

Журналист вдруг побледнел, даже как-то осунулся.

— А Ленку он убил из-за того, что она ему, видите ли, изменила.

— Точно.

— Если ты мне сейчас будешь мешать, – прошипел журналист, медленно поднимаясь и сжимая кулаки, – я и тебя убью. Не становись у меня на пути! Мне терять нечего!

Стас начал подниматься вместе с ним:

— Лену ты не воскресишь в любом случае. Как и я свою Валюху. А жизнь свою осложнишь. Одумайся!

— Наоборот, облегчу! – прошипел Макс, вылезая из-за стола. – Если этой мрази на земле не будет, я почувствую себя намного комфортнее. Почему она должна ходить рядом со мной, с тобой… По тем же дорогам. После того, что совершила?

— Вспомни «Место встречи изменить нельзя», – попытался из последних сил образумить бывшего одноклассника Стас. – Как там спорили Шарапов с Жегловым. Высоцкий, помнишь, хрипел: «Вор должен сидеть в тюрьме! И трудового человека не интересует, каким способом я его туда упрячу». На что Шарапов в исполнении Конкина возражал, что, если один раз закон подмять, другой и размахивать им направо и налево, это будет не закон, а кистень.

— Что-то я не улавливаю связи. Насколько помню, там Жеглов Кирпичу кошелек в карман пиджака подкинул. А здесь…

— Суть не меняется. Ты сейчас хочешь устроить самый натуральный самосуд, как в банде, где не люди, а волки, ты им уподобляешься. А мы живем в СССР вообще-то.

Выйдя из-за стола, Макс задержался, какое-то время стоял, видимо размышляя над услышанным. Потом медленно повернулся к Стасу:

— Неужели? Надо же! А я забыл… Как ты кстати вспомнил, где мы живем. Да СССР, как ты говоришь, самая настоящая стая волков. У нас в редакции двойная, даже тройная… не только мораль, но и реальность. На страницах бравурно рапортуем о преимуществах социалистического способа хозяйствования, а в курилках нас словно подменяют. Вернее, наоборот, в курилке мы настоящие, а за печатной машинкой нас подменяют. В курилке такое шпарим – аж горячо становится.

— Ты говорил про тройную реальность. – Не оценив по достоинству обличительный пафос журналиста, Стас сразу же взял быка за рога. – А озвучил только две, где третья?

— Третья – это то, что нам можно критиковать, что позволительно. Допустимо. Что разрешили.

— Интересно, и что же? – подала голос Мила.

— Известно что. Бюрократию, формализм, командную систему. Мещанские замашки, стяжательство, но на бытовом, на семейном уровне, так сказать. А за пределы этого – ни шагу! Шаг вправо, влево – и всё, ты предатель. Знаете, в чем сейчас заключается настоящий профессионализм журналиста?

— И в чем же? – спросил Стас, пытаясь любым способом отсрочить расправу над Лёвиком. – Нет, не знаем.

— Сказать на страницах правду, но так, чтобы ее поняли лишь читатели, а не главред. Мастерски пройти через все препоны далеко не каждому удается. Это, конечно, рискованное занятие.

— И как? Лично у тебя это получается? – Стас решил продолжать диалог во что бы то ни стало. А вдруг тем самым удастся убедить палача не убивать?!

— Честно говоря, не очень, но я пытаюсь. На самом деле никакой дружбы народов нет и в помине. Нас ненавидят в Прибалтике, в Средней Азии, на Кавказе… Куда ни плюнь.