Книга Гром над пионерским лагерем, страница 35 – Валерий Шарапов

Пока Мила соображала, что делать, навстречу вышел человек, который, видимо, торопился на станцию и прямо на ходу читал газету. Мила остановила его:

— Гражданин, извините, гражданин!

Он обернулся с раздражением, спросил:

— Что вам?

И девушка ужасно смутилась. Красивый какой блондин, хотя и не первой молодости, но прям картина. Вроде хмурый, а в глазах, синих-пресиних, искрит так, что не оторваться. Мила, взяв себя в руки, официально представилась.

— Поч-та-льон? — Он поднял бровь, необычно темную, ломаную, холодно сказал: — Вы что-то путаете, девушка. Я прекрасно знаю товарища Ткач, и вам, простите, до нее расти и расти.

Мила торопливо предъявила удостоверение.

— Самохина Мила, значит.

Он совершенно откровенно смерил ее взглядом с головы до ног, должно быть, остался доволен, потому что наконец улыбнулся. Да еще как! Вроде бы и не улыбается вовсе, а уголки губ чуть дрогнули — и все, сердце екает. Если бы такой гражданин на улице спросил, который час, она сгорела бы со стыда. Хотя ощущение такое, как будто они сто лет знакомы. Он объяснял дорогу, а у Милы какая-то вата в ушах возникла, и голова кружилась, и летали вокруг нее ромашки.

— Запомнили? — со смеющимися глазами спросил он.

— Н-нет…

— Ох, ну что с вами делать, — он глянул на часы, вздохнул, — пойдемте, провожу.

Они прошли мимо двух или трех дворов, свернули куда-то внутрь поселка. Гражданин шутливо приговаривал:

— Что ж вы по лужам-то шлепаете. — И самым деликатным образом поддерживал под локоток.

Ужасно хотелось, чтобы этот Тихоновский дом располагался подальше, но счастье вечным не бывает. Подошли к калитке, гражданин по-хозяйски отворил.

— Пойдемте, представлю вас. А то, глядишь, такую незнакомую и видную девушку на порог не пустят.

Прошли по неухоженному, но какому-то очень веселому двору, на котором не было и следа грядок, зато висел меж двух яблонь гамак и стояли плетеные кресла. Гражданин открыл дверь в дом, Мила заколебалась, забормотала:

— Наслежу сапогами.

Но провожатый беспечно отмахнулся:

— Тут на такие мелочи никто не смотрит. Заходите, заходите.

В прихожей было тихо, густо пахло сухим деревом, одеколоном, духами. Мебели было немного, чьи-то рога висели на стене, с вешалки свисали платки и какие-то тряпки.

«Порядочная неряха жена у Тихонова», — решила Мила, но тотчас огорчилась. Вот, туфельки под зеркалом, лаковые, размер — с рюмочку, как интеллигентные люди любят, а у Милы сороковой номер бареток.

Несмотря на беспорядок, внутри было как-то очень уютно, а еще упоительно пахло свежим чаем и какими-то травами. Вот они, сушеные, вениками висят у побеленной печки — сразу видно, что она тут скорее для красоты, нежели для тепла, уж очень чистенькая, ни пятнышка сажи.

— Так, а где это она? — подумал вслух провожатый и крикнул куда-то вверх: — Мария Антоновна! Мурочка! Вы где там все?

Он пояснил Миле:

— Только-только тут была. Да вы садитесь вот, к столу.

Стол тоже был ничего себе, массивный, бурый, как медведь, и весь завален открытыми книгами, мелко исписанными листками. Прежде чем Мила сообразила, что теперь делать, товарищ, который явно чувствовал себя тут как дома, сгреб в сторону все это добро и выставил вместо этого фарфоровую чашечку. Она до краев была наполнена чудесным янтарным чаем, а внутри расцветал какой-то невиданный цветок, красный с золотом, когда чай колебался, цветочек колебался вместе с ним.